— Слышь, Лерой…
— Дит в жопу…
— Лерой…
— Дит
За пропастью зеркало отражало ярко освещенную и суровую действительность, немедленно включившую и двух пьяниц, погруженных в разговор. Один, говоривший перекошенным лицом, попятился, наступив на ногу мистера Пивнера, вынудив его слегка придвинуться к собственному спутнику, на кого каждые пару секунд он украдкой бросал взгляд через зеркало за стойкой.
— Ты знаешь, что я такое? потребовал ответа пьяница на дальнем конце стойки. Оба вовсю наслаждались дискуссией, и каждый находил второго интеллигентным, остроумным и в целом приятным собеседником, поскольку ни тот, ни другой не слушали друг друга. — Я медбрат.
— Ну а я говорю, миллион может заработать любой. Надо только начать мыслить правильно, и если продолжишь, если продолжишь в том же духе, то уже привыкнешь и сам с собой ничего сделать не сможешь.
— Ну давай расскажу, что у нас сегодня было. Сегодня мы зачехлили одного, знаешь, что это такое?
— Через какое-то время ничего не можешь поделать, не можешь не заработать миллион. Ты знаешь, что я такое? Я предсказатель. Руки, карты, все читаю.
Когда они вошли, мистер Пивнер снял мокрую шляпу, огляделся и опять надел. Он чувствовал себя хорошо, но немного волновался. Разговор шел неторопливо, он реагировал достаточно внимательно, но понимал, что сильно отстает: слушая, даже отвечая, он еще изучал слова тремя-четырьмя предложениями ранее. Спрашивая, — Ну, а чему ты сейчас учишься?., он еще взвешивал свое пристыженное приветствие, когда они встретились на улице, — Я шел домой, но, почему нет, нет, я не сильно тороплюсь. Слыша, — Ничему особенному. Вечернее отделение довольно дорогое, оплатить надо только учебники, и ты удивишься, сколько они стоят. Это в основном книги по науке, вот что в основном меня интересует… он все еще смаковал, — С Рождеством, ух, рад вас видеть сэр. Я как раз собирался на полуночную службу в церковь… Смакуя, снова, — Рад вас видеть сэр… он облизнул губы и посмотрел в зеркало.
— Этот в больнице, ты такого еще не видал.
— Вот как мой друг, он сейчас женится, я даже это ему предсказал. Завтра, в Рождество, женится. Он регулярно потрахивал одну телку из Бронкса, а я предсказал, что ему придется на ней жениться.
— А теперь давай объясню, что значит «зачехлить».
— В каком-то смысле можно сказать, ему повезло, в каком-то смысле можно сказать, может, это и хорошо. Это вещь такая, если откладываешь, скоро начинаешь опасаться, но если это случится рано, как у него, то деваться уже некуда и разницы ты не знаешь, привыкаешь и уже ничего не можешь с собой поделать. Как я ему и предсказал, я ему предсказал, ты привыкнешь и ничего не сможешь с собой поделать. И отступив на шаг, предсказатель воткнул в ребра сзади локоть.
Между их носами уже было сходство, сообщило откровение в зеркале; а если и негативное, то есть просто ни его лицо, ни тощее лицо так близко к его не были какими-то незаурядными, времени на опасения не было: по-прежнему казалось, будто все происходит слишком быстро. Он сам услышал, как говорит с теплой сдержанностью все, что в воображении подготовил для первых бесед с сыном; но ту беседу он уже предвкушал в таких подробностях, в стольких репетициях, что теперь лелеял каждую протоку и излучину, чтобы не затеряться в переменчивости случайного разговора, а крепко держаться: да, ведь на этот миг истина была в том, что сомнение существует в действительности: что действительность пробуждает сомнение — нечто безликое и неустойчивое, что вдруг резко наделяется собственной сущностью и плотским эгоизмом. Говоря, — Но что я хочу сказать, если хочешь… Я хочу сказать, я бы хотел купить тебе учебники, потому что если могу… если ты и я… Его губа дрогнула, но вместо того, чтобы, как обычно, отвернуться, мистер Пивнер смотрел прямо Эдди Зефнику в лицо. — Думаю, мы справимся, сказал он. Улыбнулся, и губа перестала дрожать.
— Но ух, мистер Пивнер…
— И послушай, Эдди. Вот, Эдди, вот, я кое-что хочу тебе подарить. Может, не так уж… но сейчас сочельник, и, вот, пожалуйста, я, думаю это должен взять ты.
— Ты не представляешь, какой был бардак, но чего еще ожидать, когда зачехляешь.