Что до самого преподобного, было принято считать, что его усилия и достижения, особенно в те два последних дня его правления, велики и — для одного-то человека — невероятны; также принято было считать, что он перенес за жизнь немало тяжких испытаний, и, разделив великодушную совокупность собственных непростых прошлых, люди смогли в согласии пожаловать ему право на продолжительный — и ограниченный — отдых в частном заведении, где, по расчетам, остатков его собственных средств за вычетом расходов на восстановление общественной собственности и возмещения соседу за быка хватало, чтобы он дожил до того, как его спасет (или призовет: по этому поводу существовал раскол мнений) Господь; и где «Дик», имея натуру пылкую и ответственную, решил его проведать.
И он сумел-таки вернуться с утешением, что знакомая фигура, которую очаровала доброта их сообщества, не выказывала порывов вернуться и обрушить на них всю свою благодарность, и казалась если не признательной, то отрешенно смирившейся с тем, что, по свою совокупному согласию, они были рады звать Божьей волей.
Изначально «Счастливая гора» строилась как музей естественной истории, филантропом, который считал, что в стране должны быть такие вещи. Когда в конце концов стало ясно, что люди не горят желанием просто смотреть чучела животных и чучела индейцев, возникло предложение, что они могут прийти посмотреть на живые образчики, особенно если те будут их родственниками. Освещение внутри было очень скверным. За железным забором. отделявшим от мирским забот, «Счастливая гора» возвышалась посреди моря зеленых газонов, за которыми ухаживали одинокие полоумные: что может быть спокойнее и удовлетворительнее, чем день за днем следовать за газонокосилкой по зеленым лугам, а как дойдешь до прачечной, уже пора начинать у въездных ворот заново.
В бестравную зиму становилось трудно.
— Значит, вы сын? Врач уставился светлыми глазами из-за очков в золотой оправе. Он оказался, поднявшись мгновением ранее из-за стола, на целую голову ниже «Дика», кого и самого было не назвать среднего роста.
— Что? Я?..
— Мисс Инч, позвал врач, и в дверях появилась медсестра. — Сын… сын…
— Какой сегодня чудесный день, доктор.
— Палата G…
— Минуточку… минуточку…
И в самом деле, в бестравную зиму трудно было всем. На солнце медсестра сразу предупредила, — Не обращайте внимания на мистера Фэриси. Мы поселили его вместе с мистером Фэриси.
Санаторное досье мистера Фэриси было тонким: там мало рассказывалось о его успешных годах на поприще анатомии, даже ни разу не упоминался, по его словам, усовершенствованный им процесс копчения ветчины прямо на живой свинье. Томик начинался сразу с места, когда (согласно его показаниям) Конгрегация священных обрядов — в Ватикане — поручила ему исследовать первые методы распятия: в ладони ли вбивались гвозди? или же в запястья? Как ученый, мистер Фэриси всегда полагался на эмпирические методы и не видел причин отказываться от них сейчас: в его лабораторию доставили двадцать рук. Он пригвоздил каждую правую ладонь — и каждое левое запястье — к стене и приспособил подвижные веса на системе мехов, извлеченной из пианолы, чтобы симулировать движения груди живого и дышащего человека. Затем привел механизм в действие: веса поднимались и опускались; дерево поскрипывало; мясо рвалось; кости трещали; и в голове мистера Фэриси что-то надломилось. На следующий день он запросил две дюжины рук, потом — дюжину дюжин, и далее последовало молчание: он говорил, его доставили в «Счастливую гору» вскоре после того, как обнаружили в лаборатории за раскачиванием рук, сложенных в трапецию изощренного и грандиозного замысла. (Но, с другой стороны, еще он говорил, что произошел от Аттилы.)
Хммм… хо… вышел ли Варавва на свободу? Слушайте, мне вчера приснился сои, кошмар самый премерзкий. Хотите послушать?
— Нет.
Я был на вершине горы рядом с каким-то сараюшкой. Не знаю, откуда я знал, что с тою на вершине горы, если не видел горы. Я даже не видел других гор. Просто я знал, что на вершине горы, так-то! Аххп… не перебивайте, иначе ничего не расскажу. Может, из-за освещения. На вершине горы другое освещение, понимаете, — тонкое, разреженное, квинтэссенция очищения.