До воскресенья он пролистал Тертуллиаиа и Оригена, Созомена и Зосима, свидетельства из «Авесты», записав отмеченные пассажи, которые бы послужили батареями для вступления, хотя сам текст, конечно же, обязан быть из Библии. Он откинулся на спинку глубокого кресла и занялся курением сигары.
В этом неподвижном положении и без всякой перемены на лице (более того, он как раз докурил сигару и теперь ковырялся в носу) «Дик» и вдохновился взять текст из Первого послания к Коринфянам, «немудрое Божие…» как там было? «Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» Он встал, бормоча — «для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие…» в поисках знакомого черного корешка с золотым шрифтом, — «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых…» Его пустое выражение постепенно сосредоточилось, когда губы, гнавшиеся за «Потому что немудрое Божие премудрее человеков…», замедлились и умерли. Там, на мраморной столешнице, лежал один из семнадцати миллионов с половиной экземпляров последнего выпуска «Ридерс Дайджест», которым он до того увлекся, что забрал его с собой в постель.
— И подумать только, сказала одна из Дам, выйдя от рукопожатий с «Диком» на новую гравийную дорожку перед церковью, озаренную солнцем,— Мне даже показалось, что это слегка бесцеремонно…
Ибо большого успеха проповедь не имела. Вопреки пылкой и освежающей манере «Дика» и всем его трудам по прочесыванию отмеченных пассажей в книгах из мешанины в чулане, чтобы выставить митраизм в непривлекательном свете, несколько человек чувствовали то же, что и эта Дама.
И все-таки в то особенно славное утро было трудно таить что угодно кроме благодушия. «Дик» вел себя даже дружелюбнее обычного, проявил радушие к дьяку, которого не совсем одобрял, поскольку этот скромный человечек, бывший начальник станции, слыл любителем ежедневного бокала пива — более того, мог просидеть за ним в церковном подвале всю вторую половину дня: для многих в сообществе фигура успокаивающая, которую, несмотря на его маленькое пристрастие, вряд ли, при его-то маленькой пенсии, встретишь на заплетающихся ногах глухой ночью на Саммер-стрит распевающим нехристианские песни.
Если дружелюбие «Дика» после службы и было преувеличенным, каким и казалось, то это потому, что он благодаря своей проницательной интуиции уже на середине проповеди почувствовал что-то неладное, по беспокойству, которое началось с его пассажа из Первого послания к Коринфянам и как будто особенно возросло среди пожилых лиц, когда он углубился в содержимое «забытых миром знаний», изо всех сил стараясь выставить митраизм в «истинном» свете, а его недавнего приверженца если не безумным, то явно заблуждавшимся. При поддержке батареи позаимствованных наемников, Иустина Философа и Тертуллиаиа, Оригена, Арнобия, Юлия Фирмика Матерна, Аврелия Августина Иппонийского, Павлина Ноланского… «Дик» никак не мог проиграть в своей необязательной битве. Читая из бывшего манихейского епископа Иппона, он заметил, как тут и там шевелятся губы, словно мысли прихожан уже далеко: — «Ведь злые духи, чтобы их почитали, создают некие подобия, посредством которых стремятся обмануть тех, кто следует за Христом…»{439}