На этой-то полоске пляжа и несся до неуклюжей остановки могучий самолет Отто. Пассажир, вызвавший это аэродинамическое непотребство тем, что полетел снаружи, а не внутри, так замерз, что не отделился от хвостовой конструкции, когда остальные высыпали посмотреть, почему их великан дрогнул, что за двигатель человеческой хрупкости вмешался в чудо столь противоестественное, что его принимали за само собой разумеющееся. Остальные пассажиры были довольно удручающей компанией, не считая очаровательной леди с охапкой орхидей да маленького человечка в подозрительно топорщившейся одежде, причем они оба как будто радовались, что их опустили, где опустили. Воздушный заяц взошел на борт в Новом Орлеане, или так он сам сказал на испанском, потому что только это он и сказал губами, которые были в нем единственным, что шевелилось. — Мы бы тебя увидели, когда садились в Мексике, сказал второй пилот, допускавший чудеса только в разумных пределах. — Dios… dios… ответил пассажир. Самолет дожидался бы, когда разберутся с этой неприятностью, но его прибытие подняло в городке немалое смятение, и радость. В тот миг к нему уже неслись семь машин людей, уверенных, что им привезли оружие из столицы. Две машины — революционеров, четыре — лоялистов, последние — неопределившихся, но вооруженных. Все остановились за дюнами. Не успел второй пилот опомниться, как его перекосило пулей в икру. Он и капитан посовещались на решительной нецензурщине, и минуту спустя самолет поревел по пляжу и заложил вираж в небо, слегка криво, а его наружный пассажир был так занят своей хваткой, что не поднял даже парализованной руки в прощании.
Хозяин «Белла-Висты» был человеком с тяжелой связкой ключей, позвякивавших о мясистое бедро, когда он вышагивал туда-сюда по веранде на первом этаже, избегая пола у двери в столовую, где не хватало половиц после одного ночного визита морпехов США. Он гадал, в чем заключалась миссия самолета, из-за чего поднялась стрельба, и делал это открыто скорее из-за бестолковости, чем смелости. Впрочем, все, что он видел, — как перепачканная фигура в серой фланели перешла пустую площадь к его двери. Все молчало, не считая далекого мычания песни, перемежаемой стуком, со стороны баптистской церкви, где было в полном разгаре молитвенное собрание. Они пользовались новым бас-барабаном с живительным эффектом, а его грохот усиливался резонансом крыши — сплетением сплющенных консервов из-под масла.
Он явился из-за вывески доктора Эспинача — соблазнительной болтающейся мишени уже с тремя дырками, — слегка ошалелый и получил номер с одним окном на море, украшенный сиротливыми шторами посреди провисшей нитки. Две двери вели в никуда, а жалюзи на внешней двери были сломаны. Провод электрической лампы свободно болтался на стене. Раковина булькала, как трубопровод на корабле. На стене висели большие картины блондинок, одна — с нарциссами от «Английских галет Карра», вторая, страдая от распространяющейся желтухи, вызванной протечкой в потолке, подавала поднос с «Канада Драй». С сигаретой Отто лег рассмотреть тот скромный участок потолка, который был раскрашен, прямо над кроватью, а также им самим, с разбухшим весом кошелька на груди — безо всего, кроме неподсчитанных банкнот. Он сбегал дважды, этот второй раз — от некоторых затруднений, которые бы ждали, если бы он прилетел по назначению и услышал требование предъявить документы и визу. Он сбегал, куда — он не знал, не думал, не думал с самого Сочельника, а когда мысль или воспоминание вторгались, он выталкивал их с расчетом, основанным на одной задаче: оставаться в движении, с деньгами не как целью, а для трат по пути, оставаться в движении и жить, не оглядываясь. Он подтянул ночной горшок на полу, чтобы пользоваться им как пепельницей.