Днем казалось, что всю власть взяли лоялисты. По крайней мере, на площадь въехала полиция, хотя никто не знал точно, у кого они в кармане, у лоялистов или революционеров. Они были вооружены пистолетами и саблями. Все потому, что планировалась демонстрация, разожженная в местной школе и запрещенная мэром, чью меру сохранения мира и покоя истолковали как вызов свободе.
Демонстрация началась вовремя. Мальчики вышли на площадь маршем с плакатами, гласившими, «Матери! Ваши дети имеют право на свободу!» и «Calibre.45 para los ninos». Кто-то бросил камнем в конного полицейского. Кто-то бросил следующий. Лошади с трудом удерживались на скользком бетоне.
После мерзкого обеда, поданного черной девушкой в одном заляпанном белом предмете одежды, Отто захотелось кофе. Он ждал. Столовую увешивали засиженные мухами вымпелы из цветного крепа, где каждый давно утратил почти всю свою краску и позаимствовал кое-что у соседа. На столе посреди зала стояла фруктовая миска — роскошная экономия, поскольку бананы настолько сгнили, что их никто никогда не брал, как минимум — во второй раз. — Кофе нет. Молоко убежало, объяснила девушка. Отто закурил и вышел. Дошел не дальше кафе напротив, когда началась демонстрация. Оттуда он наблюдал за ее течением. Все выглядело бессмысленно. Двинулся обратно в «Белла-Висту». Демонстрация была шумная, но он смотрел на нее устало, отказываясь поддаваться таким глупостям. Пока на него не поехал полицейский, размахивая саблей; и шея его была в крови.
И вот так вдруг все стало реальным. И так же вдруг испугавшись, Отто принялся отчаянно искать убежище. Собор с его надежным забором стоял в ожидании. Отто лихорадочно огляделся, но ничего не увидел и побежал к нему. Из-за эстрады выехал полицейский, глядя вместе со скакуном во все стороны, и глаза человека и лошади совпадали воспаленной опаской, когда они уворачивались от камней, находивших их сверху.
Тут с ветки по дуге опустилась белая птица, падая, как камень, перед тем как взлететь, и полицейский, уклоняясь от угрозы, швырнул свой вес в сторону, его лошадь на миг заскребла копытами по бетону и завалилась, и падающий бок накрыл Отто, когда он бежал, ничего не видя, к церкви, развернул его и прижал к бетону, лишив сознания.
Стервятник на крыше снаружи недолго хлопотал, вытянув крыло, — нетерпеливо, словно расфуфыренный для встречи сановник, поглядывающий на часы. Затем крыло сложилось несколько криво, словно он не так застегнул мундир и, не замечая этого, птица в нетерпении покачивалась с одной лапы на другую.
На улице снаружи маленький мальчик держал пса, пузом кверху, на изучение женщине. Его мать сказала другой черной, крупнее, — Завтра утром, скоро скоро… Мимо проходили другие черные мальчишки, в мужских шляпах. Карточная игра вернулась на веранду.
Рядом с единственной занятой койкой, в школьном классе, переделанном под больницу, караулило чучело лисы, обнажая в оскале розовый засиженный мухами язык. Врач стоял у койки, глядя на лицо. Там не двигалось ничего, кроме мухи. Она недолго повозилась на щеке, обследовала пещеры ноздрей, поспешила через бинт к расщелине подбородка, с той возвышенности заприметила торчащее вдали изогнутое диво и молча перепорхнула на ухо. Веки затрепетали, плотно зажмурились, словно от воспоминаний о долгой ночи и чуде несуществования, что она допустила: отдых не тела, не души, но шанс для обстоятельств перестроиться — надежда, неумеренная веками опыта, что утро не приносит перемен, лишь возобновление конфликта на тех же условиях. Губы сдвинулись, дважды сложившись на, — Я знаю… Я знаю… и затем поджались, чтобы познать лишь сон, а в нем — оживить обстоятельства благими намерениями, которые уже их принизили в нынешнем бедствии; и затем опуститься, еще чуть ниже, утруждая эти самые благие намерения — замещающие опиаты, трудящиеся в полусознании, чтобы пропасть перед стремлением к снам, снам с бешеным клыком и когтем, пока в темноте росла в подушку его борода.
Муха вернулась преодолеть теплую территорию века, двигаясь с беспечным упорством всего дьявольского, и оба глаза открылись.
— Что случилось?
— Я хотел задать тот же вопрос. Вас только что принесли размазанного, и…
— Мне плохо.
— Что ж, вам и есть плохо, и уже хорошо, что вы это знаете.
— Я вас почти не слышу.
— Вам повезло, что вообще слышите. Никогда не было проблем со слухом?
— Да. Нет.
— Что ж, теперь есть. Может, даже оглохнете на одно ухо, пока не оправитесь. Прямо как Юлий Цезарь, было бы неплохо, а. Кто вы? Вы очень молоды, чтобы заявляться с таким. Я бы даже назвал это трагедией, если бы знал, кто вы.