— Этот светло-голубой галстук…
Морги сделал шаг к экранам. Задержал дыхание. Когда он заметил, что человек радом тоже задержал дыхание, начал дышать. Человек рядом это заметил, тоже начал дышать.
Затем оба одновременно снова задержали дыхание.
— Похоже, у нашей камеры какие-то трудности… Простите, друзья, но, похоже, из-за толпы, собравшейся поблизости на тротуаре, мы не сможем подойти для крупного плана…
— Как во сне, сказал Морги, когда они снова задышали.
Когда сцена сгинула ради маслянистого лица с прилизанными волосами, они повернулись друг к другу. — Где Эллери?
— …спонсор — «Некростайл Продайте». И, друзья, не забывайте: Некростайл — в авангарде современной цивилизованной жизни. Спрашивайте у любимого аптекаря продукт Некростайл, который отвечает вашим потребностям. Некростайл, таблетка снотворного в форме облатки — никакого пережевывания, никакого послевкусия. Шарах, чудо-пробудитель. Рукав, ваш туз в рукаве. И Лобки, новейший…
— Где Эллери?
Электрический орган на заднем плане исполнил «Конец идеального дня»{445}.
— …никаких вредных побочных эффектов. Для мужчин и для женщин старше сорока, начните жизнь заново — с Лобками…
— Наверное, вышел, думаешь, его проняло?
— И потому не забывайте, друзья, когда наступит ваш конец идеального дня…
Они вышли в освещенный коридор, где скоро из кабинета появился Эллери. Он шел очень медленно и смотрел в пол. — Просто надо было забежать к Бэ Эфу, сказал он, когда они подошли, встал у двери и закурил.
— Как во сне, поздравил его Морги. Но Эллери не поднимал глаз. Из кабинета слышался голос. Это Бэ Эф говорил по телефону. — Алло, алло, Бен? Слушай, несколько минут назад у нас прыгнули, это… что? Нет, мужчина, с церкви в Бронксе, он… Ага, в том-то и дело, это один из наших, по имени Бенни… что? Не знаю, видать, что-то пошло не так. Я знаю, что тебе это не замять, но постарайся не вмешивать нас… Ага, можно тогда взамен раскрутить вторую, женщину… Бэ Эф в кабинете повесил трубку. Пусто таращился перед собой почти целую минуту. Потом щелкнул губами и достал сигару.
Эллери выпустил в пол тяжелое кольцо дыма. Оно поплыло, становясь больше, падая медленней, и осело вокруг его мыска.
Все это время Морги говорил. — Ты все сделал красиво, получилось как во сне. Но слушай, что случипось-то, ты расстроился? Из-за такой ерунды? Смотри на это так. Это постоянно случается. Случилось и сейчас. Мы оказались рядом. Какого черта, работа есть хренова работа. Пошли, сказал он, когда они двинулись по коридору. Эллери уронил сигарету и задержался на нее наступить. — Пошли, угощу тебя лучшим обедом в городе. Мигом вернешься в колею.
— В «Двадцать один»? сказал Апабамараммерджаммер.
— В «Двадцать один» Эллери?
— В «Двадцать один».
Одна за другой вспыхивали лампочки и в сером свете дня каждый раз словно останавливали мгновение бурного движения, так же как молния замораживает движение, а потом, снова во тьме, настойчивость зрения сохраняет тот образ самозабвения, который не смог бы поддерживать себя сам, как здесь, на зимнем тротуаре, когда газетный фотограф собрал свое оборудование и поспешил в отель, надеясь еще успеть на спортивный финал.
Утренняя почта опаздывала, потому что в падении тело задело почтальона, разбежалась паутина неудобств, вмешавшихся во многие распорядки. Перед отелем поблекшей эдвардианской элегантности, который, став достопримечательностью, теперь готовился к сносу, лежало тело в позе беспечного эпатажа — избыточный жест, раздражающий таких прохожих, как высокая женщина с пуделем, которая сказала подруге. Ее зовут Хуки-лау, это значит «рыбный пикник» на гавайском, разве не миленько? Раньше она сгрызала когти до мяса, психоанализ принес ей огромную пользу. О боже! Смотри! Нет, не смотри.
Она еще дышала, когда ее нашли и унесли на носилках, а не в сосновом ящике, который уже почти достали.
Гостиничный номер оказался таким стоящим, что газетный фотограф телефонировал с просьбой прислать еще лампочки и затребовал какого-нибудь стенографа из городских новостей. Он сказал, его репортеру-напарнику стало плохо от паров. Потом он поспешил обратно по коридору, сделал глубокий вдох и вошел в тот меланж дыма, виски и роз, где помешкал, только чтобы смести ногой некоторые письма в кучку в качестве красочного свидетельства для статьи, где напишут, что их было по щиколотку. Бутылки расставлять не пришлось вовсе — их пустые горлышки торчали повсюду. Что до роз, он бы сам лучше не сделал, даже за месяц. Они украшали номер мертвыми, умирающими, а две-три — еще в цвету, везде, где бы отчаянная выдумка не вообразила, а рука — ни достала. — Розы… скажет он позже (когда кто-то будет вспоминать для подписи строчку из стихов со словами «Розы, розы…»), — Роз до черта… Особенно преобразилась ванная. Там просто негде было сесть.