Эд Фисли стоял и смотрел, как его носок трет половицу, втаптывая сигаретный окурок в дерево, и не поднимал взгляд, пока его не спровоцировало их затянувшееся молчание. Он поднял взгляд, и они опустили.
— В смысле, мой старик, Хоспади никогда не любил старого засранца, но мне мне чертовски неприятно виден» его таким, просто… просто сидит и кичем пошевелить не может, просто так и сидит.
Когда Анна открыла рот, Стэнли посмотрел на нее с опаской, словно ожидал какую то нотку едкого триумфа (раз уж на то пошло, ее саму в новостной заметке о ее аресте в ночь, когда она стиралась в туалете метро, назвали сталинисткой, или троцкисткой, или матерью, сочетавшей в себе и то и другое, что-то в этом духе); ведь они оба почувствовали, будто вдруг потеряли друга или хотя бы обеспеченного знакомого, к кому могли обратиться в какой-нибудь час нужды, как и было раньше: или, скажем, кто-то подобный просто ушел из их жизни и кто-то другой, внешне похожий, пришел. И потому Стэнли удивился при виде того же выражения на лице Анны, которое ощущал на своем; и ее тон, который не мог не быть горьким — быть может, и к лучшему, — принес облегчение, поскольку она резко сменила тему на, — А помните того сраного пидора, который сшиб меня на вечеринке Макса? Слышали про него?
— Хершел… что?
— Он — кинозвезда.
— Он?
— Он кинозвезда. Новый самый завидный холостяк в Голливуде.
— Хоспади Боже.
— Будет святым Себастьяном в фильме про Деву Марию.
— Но он же… святой Себастьян был в третьем веке… слабо пожаловался Стэнли.
— Хоспади Боже. В смысле, это как вскрытие, как в ночь, когда мы с Отто… Хоспади. Не знаю. Эд Фисли огляделся. — В смысле, когда я сюда прихожу, мне все эти люди напоминают части меня, которые так и не выросли.
— Мы живем в стране, которая так и не выросла.
— Мы живем в целом чертовом мире, который так и не вырос, сказал Эд Фисли. — И все уезжают. В смысле, он снова огляделся, — все уже уехали. Куда? Что будут делать там, когда приедут?
— Билдоу — трахаться, сказала Ханна.
— В смысле Хоспади, я его почти не осуждаю. Знаешь? Единственное, что я придумал полезного с презервативом, — налить в него воду и катать по полу. Мы так делали в колледже. В смысле вы удивитесь, как они растягиваются. Будто просто катается такой большой пузырь воды без ничего вокруг.
— Как думаете, было бы здесь столько педиков, если бы в городе хватало хороших борделей? резко спросила Анна. — Нет, здесь больше рады, когда парни ложатся в постель с фотографией какой-нибудь кинозвезды с большими сиськами и отправляются на кулачный медовый месяц, как говорил Ансельм, с кинозвездой.
— Знаю. В смысле Хоспади, каждый раз, когда хожу по барам и ищу бабу, в итоге напиваюсь за разговором с каким-нибудь стариканом.
Все трое стояли, уставившись в пол.
Дон Билдоу ушел, с настолько мстительным видом, насколько только позволяла пластмассовая оправа. Он только что услышал, что кого-то, кого он знал, арестовали за попытку записать трехсотдолларовый костюм на счет того, кого не знал никто. Кто-то еще обнаружил, что старик в черном пальто, черной шляпе, черных резиновых сапогах и с черным зонтиком вовсе не критик в «Олд Массес», а за деньги ходит по галере ям, потому что подходит на эту роль (и мог таким образом погреться); а колонки писала девушка из Джерси-Сити и отправляла по почте, потому что в жизни не была в Нью-Йорке. Старик ушел и унес с собой стакан пива. А дальше по стойке Небритому Здоровяку предложили писать объявления о знакомствах для газеты Буффало.
— Что меня смешит, так это серьезные критики, которые пишут книгу, где заявляют, что деньги придают искусству ложную значимость, а потом устраивают скандал, когда книга не приносит денег.
— Вот, брось в автомат. Поставь «Вернись в Сорренто».
— Это и стоит.
— Поставь еще раз.
— Хоспади вот бы уже выключили это и поставили «На солнечной стороне улицы».
Стэнли просто стоял там, оцепенев, уставившись в грязный пол, пока Анна не спросила, что он собирается делать завтра.
— Ну сначала я, я наверное поеду в Беллвью, сказал он. — А что.
— Я думала, может, сходишь со мной на получение паспорта.
— Но ты, ты тоже едешь? В Рим?
— Какой Рим, Боже мой? Я еду в Париж. Все, что он нашелся ответить, — Но… глядя на нее. Анна посмотрела ему прямо в лицо; и потом так же внезапно, как он отвернулся, привстала на цыпочках и поцеловала его. — Потому что вдруг больше не увидимся, сказала она и ушла. Он стоял, с дрожащими усами, и приложил палец там, где она его поцеловала.