После этого он двигался с неуемной уверенностью. И только выйдя за забор снаружи, зажимая челюсть, но с высоко поднятой головой, и миновав делегацию, помешавшую его запланированному визиту, он вспомнил, что так и не попросил свои очки, а потом — что не поставил свечку.
— Арни-барни-тидли-марни, и он быстро прошел мимо, — встань! Как тебе взбрело в голову звонить жене, даже если и было занято?
Телефон еще звонил, когда Мод вошла. Она слышала его из коридора и чуть не сломала ключ, вставив его вверх ногами.
— Да, что? задыхаясь, сказала она в трубку, — Я? Меня?.. При этом ее глаза медленно поднялись к глазам фигуры, мягко покачивавшейся в двери спальни. — Но ты… почему вы выбрали меня? произнесла она наконец. — Но нет, нет… нет, воскликнула она, и уже на последнем слове трубка снова умолкла там, где она ее взяла, и Мод неподвижно стояла со всем своим весом на ней, таращась, словно ее поддерживали те глаза с другого конца комнаты. Только обмякнув, — когда отлила энергия, которой ее затопил телефон, так долго молчащий, и она с уколом боли расслабилась в своем поддерживающем корсете, — Мод прервала связь их взглядов и поднырнула под висящую фигуру, в спальню снять пальто. А малыш так там и висел, молча сидя в этакой спасательной беседке, которую она соорудила из шорт Арни и веревки, — спасательной беседке, не тянущейся ни к кораблю, ни к берегу, качающейся мягко, чтобы усилить покой ее обитателя, чьим единственным занятием было сверлить Мод своими прозрачно-голубыми глазами.
В спальне она отсутствующе смотрела на то, что свернулось на комоде: только этим утром, разыскивая в телефонном справочнике свой байк, она беспомощно наткнулась на «Компанию „Бандажи с Гарантией", все бросила и так и не узнала, что осталось от ее крошечного банковского счета. И вот оно лежало, круг стали в ткани, сужающейся, чтобы расширяться на конце в подушке, приподнимавшейся из верха платья достаточно, чтобы напоминать открытый капот, а всю свернутую длину — кобру в коварной засаде: и она поспешила мимо, ткнув рукой в кнопку выключателя.
Кухонная раковина была забита тарелками. На пути туда с младенцем в руках она споткнулась о ботинки Арни, которые выставила, пустыми, на середину комнаты.
— Самая популярная хозяйка недели!., сказала она бессильно, отмывая сперва тарелку, потом крошечную ножку, потом чашку. — Позвонили спросить, хотела б-бы я устроить обед для своего… а они все обеспечат и все сделают и потом п-подадут… п-продадут столовые приборы моей… моей… И я спросила, почему выбрали меня, и она сказала, мы завязали глаза девушке, и она нашла ваше имя в телефонном справочнике, это большая… большая честь, быть выбранной… выбранной самой…
Глаза не сходили с нее. Головка младенца не была конической, как и не производила такое впечатление; но если сразу отвернуться, этот образ формировался в голове, и потом, сколько ни гляди, ни рассматривай со всех стратегических ракурсов, уже было не смягчить оставшийся безмятежный образ. Помыв почти все тарелки, Мод потянулась к шее, но вдруг приложила оба больших пальца к основанию головы младенца. — Вот здесь должно быть больше, прошептала она, потом положила туда всю ладонь и, наконец, отшагнула и отвернулась от прикованного взгляда, словно разрывая узы. Она оставила младенца в раковине вместе с последними тарелками и пошла в гостиную, где включила радио, снова споткнулась о пустые ботинки и задумчиво постояла перед тем, как взять трубку и набрать номер, который аптекарь написал на флаконе в ее руке.
— Друзья, время продавать бриллианты настало…
— Алло? Можно купить у вас морфин? Что? Нет, я имею в виду простой морфин?..
Борьба выдалась долгой, словно сам образ удерживал Стэнли в кресле, пока трудился стоматолог. И было время для агонии раскаяния, ведь он просто вышел из автобуса на маршруте через город и зашел к первому же стоматологу, чью вывеску увидел, вверх по лестнице, к человеку, о котором никогда не слышал и который явно никогда не слышал о нем. Они напрягали и тянули друг друга, Стэнли — кресло, доктора Вайсгалл — Стэнли, и чем дольше это длилось, тем больше он волновался, потому что стоматолог и сам был в расстроенных чувствах. У него были тяжелые руки, ему бы не помешало побриться, он обильно потел в своем белом халате. И затем, пока Стэнли еще лежал, вцепившись в подлокотники с окоченением сконцентрированного ужаса, он услышал голос, открыл глаза и увидел, что ему протягивают в тяжелых щипцах. — Уже выдернули? пытался спросить он, — Уже все? Но не контролировал ту сторону рта. И все-таки попросил его перед уходом, чтобы забрать, завернув в марлю и обрывок газеты. На улице мертвая сторона языка потыкалась в оцепенелую пустоту в челюсти, и он остановился сплюнуть кровь в канаву. Прохожие поглядывали на него с неприязнью, презрением, порожденным знакомством всей Четырнадцатой улицы с такими образчиками, поскольку получилось у него скверно, слюна налипла на подбородок, свисала и капала с непослушной стороны рта, поскольку платка у него не нашлось.