Дон Билдоу помахал рукой. В другой он держал очки в пластмассовой оправе. Ветер встрепал его буро-желтый галстук. Снизу он выглядел так, будто его похищают пришельцы.
Снова заревел гудок.
— Детка, с твоей стороны было мило проводить нас, но лучше скорей спускайся… мы отплываем.
— Но я тоже пвыву.
Концы были отданы, и корабль — размером с областной центр — начал гротескно пятиться, теперь словно стыдясь своих габаритов, как футболист, сдающий назад из кукольного домика. Наконец, развернутый в нужном направлении шестью буксирами, он вернул чувство собственного достоинства с властными клубами дыма и истошным воплем пара, пониженным достаточно, чтобы звучать, пронизать ущелья на берегу и вернуться назад частицами, одна другой слабее, как будто остров не желал с ними расставаться.
Стэнли хорошо ниже ватерлинии открыл свою дверь и выглянул в коридор. — Все хорошо, сказал он, — выходи.
Уже показались другие паломники, и Стэнли несколько минут назад встретил священника, тут же ему приглянувшегося, человека с пухлым лицом, который легко носил жовиальность, но мог в мгновение ока восстановить средневековую строгость, все время скрывавшуюся, понимал собеседник, в его душе. Его звали отец Мартин, и он отвечал за большое число паломников, из которого некоторых вез на грядущие церемонии канонизации в Риме, которые Стэнли тотчас понадеялся как-нибудь посетить. Они замечательно поладили за пару минут.
— Выходи… повторил он и взял ее под руку. — У тебя нет пальто? Ты не взяла никакого пальто?
Она посмотрела на него и покачала головой, с глазами невозможно большими, показалось ему, когда расширились его. Затем, словно осознав тепло ее локтя в своей руке, он взял ее холодную ладонь и повел на открытую палубу.
Она не взяла багаж, только котомку, а что в ней было, он и не представлял, кроме книги в мягкой обложке, привязанной снаружи. На ней значилось «История Барбары Убрик»{461}. На обложке была иллюстрация с подписью, «Удушение младенца». И ниже, «Почему монастыри прячутся за высокими стенами, решетчатыми окнами и запертыми дверями».
— Но… где ты это взяла?
Она посмотрела на него теми широкими глазами, мгновенно испугавшись его гнева, но без вызова, без вопроса, только с тем, что он наверняка оправдан. — Ан-сельм, ответила она; от этого он быстро отвернулся, вернул книгу на место, обложкой вниз, и замер, глядя в сторону, не выдержав печальную надежду, что на миг пронизала ее пустое лицо, и яркого удовольствия, что почти бросало вызов в ее глазах из-за того, что им предстояло разделить, ради чего он взял ее с собой.
Она почти не говорила, только когда он говорил с ней, да и то если задавал вопрос, на который она отвечала очень медленно, взвешенно и кратко. Хотя однажды выпалила, — Значит, паломникам тоже нужен паспорт? Или мне раковину надеть, и он меня узнает и будет знать впредь… Чем обезоруживала Стэнли: что она могла знать о Сантьяго-де-Компостела? или когда с тем же светом, готовым пробиться в глазах, дожидаясь только его подтверждения, она спрашивала, Правда ли мыши съели сердце святой Гертруды? — Ведь она их святая покровительница…
Сейчас же он убрал от нее руку и стоял, уставившись на огни Джерси, не в силах поверить, что это Нью-Йорк — и он его покидает; и столь же ужасно уверенный, что так и есть.
Даже сейчас имя Ансельма повергало его в замешательство, сейчас еще больше, если то, что сказали несколько вечеров назад, что сказала Анна и они приняли, если это правда: а если это правда, значит, правда и все остальное.
Одной рукой он сжал в кармане завернутый в марлю и газету зуб, как сон Ансельма, — Ты мне снился вчера ночью… Я знаю, что ты, не иначе как ты… и зуб чуть не прорвался, чтобы впиться в ладонь. В ответ вторая рефлекторно поднялась взять ее за руку — и промахнулась, хотя ее рука на поручне вовсе не двигалась: промахнулась так, что костяшки задели голую кожу и она обратила свою ожидающую отсутствующую красоту на него, с глазами неморгающими несмотря на то, что ветер нарастал и по верхним палубам налетел на них в полную силу, пока она ждала, дожидалась его вспышки гнева: и Ансельм не развеивался, был еще ярче, на полу, ritu quadrupedis, — Суккуб…
Дерзкое мгновение улыбки на ее лице спровоцировало его на, — Тебе не холодно? До его вопроса она могла быть где угодно; теперь с его подачи улыбка и тепло, если это можно было так назвать, покинули ее. Она содрогнулась, три раза или четыре, резко, словно искупая всю мелкую дрожь.
Он отвернулся, не к берегу — или где мог бы быть берег, — а вперед; и увидел только человека, склонившегося над поручнем палубой выше, человека в Честерфилде с поднятым воротником, черном хомбурге и с вытянутым лицом, которое словно опустошалось через треугольный подбородок, и — это проблеск золота, у рукава? палец?