— Но мне не хочется.
— Хочется-хочется. Брось… а чего тебе хочется?
— Ничего.
— Нельзя делать ничего. Понимаешь? Нас ждет работа. Понимаешь? Все это… Все это… Пятнистый, прожженный сигаретами халат слетает в завихрении: шея мистера Яка довольно длинная, торчит из рубашки с тонким воротником, поймана, задушена с достоинством школьного старосты, плексигласом, завязана и стянута залогом святого Антония, заложник святого Антония затягивает его на горле потуже. — Воду — в вино, и вино — в воду, кровь сгущается и становится камнем, и все это для старого раrrосо, понимаешь? Убедить его продать нам ту… продать нам штуку для мумии. Ничего? Ты не хочешь делать ничего? Так и попадают в неприятности. В неприятности попадают через ничегонеделанье.
— Dies irae, dies ilia, solvet saeclum in favilla…{470} Ответь, здесь это пели?
— Где?
— Служба, ты сказал, что заказал заупокойную службу. Это иногда поют, в заупокойной, размахивая кадилом, чтобы убить запах живых. Слушай, что за блондинку я встретил в коридоре?
Тишина поддастся стуку падающего на пол пепла «Идеала». На стене со своего прочного балкона взирает андалузская дева, в гитарном объятии через его плечо, кокетничая с хозяином комнаты, который неприкрыто презирает ее при встрече взглядов, отвернувшись так, словно его дернули за поводок на шее. — Как ты и сказал, блондинка. Забудь ее.
— Но я ее еще даже не знаю.
— Тем проще. Не стоит связываться с этой броской штучкой. Понимаешь?
Где-то пробили часы. — Понимаешь? повторил мистер Як, делая шаг к углу потемнее, с опущенной головой, торчащим подбородком, и поискал глазами там, где поднимался дым, будто человек, который глядит на кучу отбросов, находя невзрачный галстук, поношенный и брошенный в золе, какие-то тряпки, две туфли, которые больше не подойдут никому, все же стал искать дальше, и тут его глаза нашли огонь. — Ты здесь для того, чтобы связаться с какой-то блондинкой, которая снимет бриллианты прямо у тебя с пальца? Тогда зачем ты здесь?
— Зачем я здесь? Я здесь потому, что я больше нигде. Теперь, так…
— Теперь слушай, ты и я… Подожди! Что ты делаешь? Тебе не захочется открывать тут окна…
И все-таки окна в пол распахиваются, и звуки Альфонсо-дель-Гато поднялись к ним, нарастая до припева Francisco alegre…{471} оле!
— Не стоит связываться с этой броской штучкой по соседству, повторил мистер Як, обращаясь к спине Стефана, у окон. — Понимаешь?
И все-таки, когда все остальные уже пообедали чесночным супом, простым косидо, дохлой рыбой и апельсином, и голубого ангорского свитера в маленькой столовой обычно не видать, мистер Як, проскользнув между дверями, закрывающими полуденный сон, заглянул в столовую и увидел там за столом своего друга, наискосок от голубого пушка. Она кусала его большой палец.
Упрек переполнил мистера Яка раньше, чем он опомнился, и он чуть не оступился; но еще будет время для всех слов выговора, предостережения и порицания: теперь впереди ждала работа, и к ней он поспешил, чувствуя холод и постарев.
Что до Марги, она была человеком тактичным: на Калле Вентура-де-ла-Вега имелся дом, где — вверх по лестнице — темная комната предоставляла лишь один предмет мебели свыше необходимого — зеркало, вдоль всей кровати, которое в тот день отражало с фертильным пылом, ничуть не преуменьшенным повтором вольностей, предпринятых с каждой естественной частью Марги, кроме прически, хотя та, конечно, была венцом искусства, и ее следующую из этого хрупкость хватало причин защищать: лишь на спуске от обнаженного и утонченного лба ремонтантные силы природы доказывали, что, как писал поэт, женская природная сущность сродни искусству{472}.
— Я вас видел… сказал тем вечером мистер Як, стоя в пятнистом халате, со своей прической в руках, с усталым видом. У него был тяжелый день: одной рукой залучать старого раrrосо, второй — отбиваться от назойливого сеньора Эрмосо Эрмосо. Но в нем проявлялась не только дневная усталость. Стоило снять черную шевелюру, как его плечи придавливал увесистый десяток лет, и теперь в его глазах, словно очередной день применения истощил их огонь, виднелась тусклость, которую, кабы не нетерпеливый призыв в голосе, можно было бы принять за разочарование. — Послушай, нам… нас ждет работа, и ты, такое поведение, будто отрезать нос назло лицу, сказал он. — Ты не лодырь.
— …
— Стефан.
— Что?
— Нет, я… я просто так сказал, просто так называю, чтобы ты привык. Мистер Як устало опустил глаза — на половицы, чья несовпадающая длина приводила к шаткому паркету.