Они добрались до Сан-Цвингли без происшествий, почти без слов, и мистер Як очертил их план. — Мы не можем забрать сам ящик, он слишком громоздкий… но если выходить в темноте… Тут он пригляделся к своему спутнику, словно проверяя, сможет ли тот справиться, когда придет время. — Сколько обезьян сейчас сидит у тебя голове? произнес он наконец, пока они поднимались на холм от вокзала.
— У меня? Я не пил весь день.
— А где ты тогда был весь день? Тон мистера Яка был воинственным — возможно, чтобы скрыть удивление от этого ответа. — Я все обыскал, добавил он, бубня под нос, возвращаясь взглядом к камням на дороге. Наверху, в городе, прозвучал церковный колокол, и они оба на миг подняли глаза, а потом тут же опустили, будто от стыда, пока он продолжал бить, и продолжали путь бок о бок по неровному склону, не в ногу, и так близко, что задевали друг друга. — Где ты был весь день? снова спросил мистер Як, когда они стукнулись второй раз.
— Прадо.
— Художественный музей? Мистер Як пожал плечами. — Что ты там делал? Покосился на лицо рядом и сказал, — Похоже, тебе не очень-то понравилось. Тамошнее художество.
— Ну, у них… Эль Греко, начал его спутник, словно на просьбу прокомментировать, и провел рукой по глазам. — У них так много всего в одном зале, чуть ли не одна поверх другой, и это слишком, слишком много пластичности, слишком много движения в одном зале… Он вдруг вскинул глаза на мистера Яка, держа перед собой руку, будто пытаясь что-то очертить. — Ты… ты понимаешь, что я хочу сказать? Художник вроде Эль Греко, кто-то назвал его животным художником, ты понимаешь, что я хочу сказать? И когда вешаешь рядом так много его работ, это… формы душат друг друга, это слишком. Внизу, где у них висят фламандские художники, по-другому, потому что они все отдельные… композиции — от дельные, и… и Босх и Брейгель и Патинир и даже Дюрер, они друг друга не тревожат, потому что… потому что каждая композиция сложена из отдельностей, или скорее… я хочу сказать… ты понимаешь, что я хочу сказать? Но гармония на одном холсте Эль Греко — единая… единая… Перед ним уже были обе руки, пальцы подвернуты, а большие — подняты, словно он что-то держал и изучал с такой жизнью, какой мистер Як прежде не заме чал на его лице. Но он резко прервался, и его руки опустились по бокам. После паузы мистер Як сказал тише, — Я не знал, что ты там когда-то был.
— Я… я хожу туда каждый день.
— Ты проводишь там целый день? Мистер Як повернулся к нему в изумлении.
— Ну, я… не сегодня, я… сегодня мне приснился престранный сон, я… когда я вернулся. И я проснулся и подумал… было почти темно, но я подумал, что уже рассвет, и подумал, что проспал всю ночь, и слышал только… Я слышал, как где-то плачет ребенок, это все, что я слышал. Но я подумал, что проспал всю ночь и уже рассвет. Потом хотел поднять правую руку, потянулся за сигаретой, и она не послушалась, рука не слушалась, просто повисла и упала, и я… и все, что я слышал, — как где-то плачет ребенок.
Они дошли до городка. Мистер Як снова покосился на него, пожал плечами, когда тот не продолжил, и на подходе к дверям «Ля Илиситаны» пробормотал, — Я только надеюсь, нас не догонит та шарманка, — когда они вошли, и спутник не отменил — даже не признал — его заказ двух кофе, что после откровения о Прадо сподвигло мистера Яка серьезно заметить, — Я ведь даже говорил, что ты не лодырь. А Стефан?
На миг это вызвало на лице Стефана улыбку, хотя и отрешенную, и, погаснув, она оставила смутное абстрагированное выражение.
— Та девушка, с которой ты был вчера вечером, начал мистер Як, прижимая усы и заговорив с легкостью того, кто упоминает о давно забытом событии, — Я порадовался, что ты ушел от нее при кольце с бриллиантами.