— Давай!., прикрой ее! выпалил мистер Як, закрывая дверь, но лицо, которое он увидел, было отражением в стекле. Он быстро натянул шаль на оцепенелую фигуру, сделал глубокий капюшон над кивающей головой. — Надо быть начеку, как можно так делать, продолжил он, когда перевел дух, — нельзя просто сидеть и глядеть в окно, ты… Ты пьян? Эй? Стефан? Сколько обезьян забралось наверх, пока я тебя оставил? Ты пил? Пьян?
Без ответа, безо всего от своего спутника, кроме затылка и неизменного отражения лица в стекле, мистер Як оправился от нетерпения, снова сел, повернулся к фигуре между ними. — И не подумаешь, что она только девочка, да. Минуту отрешенно смотрел на плоские колени, моргнул, потер ладони, сказал, — Вот теперь можно приниматься за настоящую работу, и откинулся на спинку.
Но ему не сиделось. Нога принялась постукивать по вибрирующему полу. — Что нам захочется вначале — вначале нам захочется найти место, чтобы на время закопать ту льняную штуку, а потом ходить и поливать, понимаешь? Потом надо связаться с тем человеком, тем египтянологом, пока он не оставил надежды и не уехал. Потом остается только не лезть ему под руку, пока все не будет готово. Понимаешь? Потом мы… Ты меня слушаешь? Мистер Як наклонился и постучал по дальнему от него колену.
— Что случилось?
— Ты меня слушаешь? Что случилось?
— Ничего, я… Ничего.
— Ничего? Ты…
— Ничего. Просто задумался.
— Что?
— Ничего.
Мистер Як фыркнул, побарабанил пальцами себя по колену. Потом резко повернулся, и его шея выстрелила из плексигласового воротника. — Слушай, сказал он, — такое ощущение, что я тут наедине с этой… с этим. Он толкнул локтем фигуру рядом. Лицо за ней не повернулось от окна. Понимаешь? Так что…
— И что ты от меня хочешь? Встать и сплясать?
— Нет. Мистера Яка раздражала расплывчатость его интонации. — Но мы…
— Что-нибудь спеть? Una у una dos, dos у dos son très…
— Слушай, мы…
— No sale la cuenta… Porque falca un churumbel. Что такое churumbel?
— Это цыганское слово, ответил мистер Як, все еще с раздражением в голосе, обращаясь к затылку своего друга. — Счет не сходится, потому что не хватает ребенка. Это значит «ребенок». Его тон был воинственным, но ему лучше было ответить, чем вообще не говорить. — Понимаешь? добавил он, помолчал и подначил, — Понимаешь?
— Они не умирают зимой, пробормотал голос от отражения в стекле, державшем его на фоне черноты ночи.
— Что?
— Но когда листья появляются на деревьях, сказал мне бармен, тогда они умирают, quando vienen las hojas…
— Это туберкулез, тут сплошной туберкулез. Особенно у детей. Теперь слушай, когда приедем на станцию… Смотри! Смотри, что ты делаешь!.. Мистер Як наклонился так быстро, что чуть не упал с лавки. — Так бросаешь ей на ноги сигарету, да от нее только облако дыма останется. Понимаешь? Когда он выпрямился, сдув пепел, он продолжил, — От ныне нас ждет много работы, понимаешь? И теперь тебе надо успокоиться и стать… стать серьезнее, понимаешь? Вся твоя выпивка, все твои девчонки, тебе самому захочется про все это забыть, ты же не лодырь. Все это, продолжил он, без ответа, — это зря, это грешно, так жить.
— Да, знаю. Знаю…
— Что? Ты понимаешь, что я имею в виду? Грешно.
— Знаю.
— Понимаешь? И если продолжишь в том же духе…
— Но…
— Что?.. Понимаешь? Что тут хорошего.
— Но… это не ради самого греха… Боже правый… голос продолжал тускло, отрешенно, — сталкиваться с человеком за человеком… и потом… и лежать в темноте, спутавшись в мокрых простынях, и…
— Понимаешь? Вот что тут хорошего? строго спросил мистер Як, на миг наклонился и облокотился на хрупкое колено между ними раньше, чем заметил, но сразу выпрямился. — Всегда одно и то же, правильно же, так зачем тебя к этому тянет.
— Да, но… это не ради самого этого, не ради самого греха. Дело никогда не в самом чем-то, а всегда в возможности, что… Это перспектива греха манит… манит нас.
Мистер Як выпрямился из своей напряженной позы, в которой выглядывал из-за головы, пытаясь найти лицо хотя бы и в его отражении на фоне черной поверхности ночи. — Понимаешь? подтвердил он. — Через какое-то время это приедается, через какое-то время доходишь до того, что этим не удовлетворяешь ничего внутри. Доходишь до того, продолжил он, уставившись в дрожащий пол, — что как бы ни путался со всякими разными плохими вещами, они больше не вознаграждают, понимаешь? И тогда приходится как бы от них оторваться, поискать что-то большее. Понимаешь? Понимаешь, что я имею в виду? Он тревожно вглядывался в окно.