Ничего не двигалось, и он ничего не слышал. Металлическая пластина под коленом застыла, и он не слышал совсем ничего, даже двигатели; даже двигатели, которые диктовали ритм его сердца день за днем и поддерживали ночью, пока он спал, так что его удары разносились по всему кораблю, подгоняя машины, когда сердце ускорялось и диктовало их гул предвкушением. Затем корабль совершил рывок вперед, и откуда-то сзади хлынул оглушающий шум. Двигатели завелись; и сердце Стэнли их удвоило, когда он встал, потерял равновесие и завалился спиной на дверь.
Она привстала на локте, глаза открыты в тревоге, будто вовсе и не были закрыты, и воскликнула. — Что такое?
— Я не знаю… выдохнул он, подтянулся, держась за косяк.
Двигатели переключились на задний ход и теперь замедлились до глухого и далекого звука, а корабль слегка покачнулся и как будто замер.
— Мы уже там? выпалила она.
— Там?., там? Где? ответил он беспомощно. Потом ухватился за дверную ручку и потянул.
В коридоре как раз до этого места добралась толстуха. Ее Машина отлетела в одну сторону, маленькая книжица в мягкой обложке за три пенни под названием «Современная Дева-Мученица»{483} — в другую, а она пала у его ног. — Я просто знаю… воскликнула она, — я просто знаю… я просто знаю…
Стэнли так и стоял, молча уставившись на вязаные теплые наколенники, перекосившиеся на ногах толщиной с его талию. — Прорежьте рукава — и у меня будет два хороших свитера… Он чуть не сказал это вслух, уставившись на толстуху с остекленевшим видом обычного полоумия. Затем ее рука схватилась за его колено, которое чуть не сломалось или не поддалось, и вместо того, чтобы наклониться и помочь женщине, он схватился обеими руками за дверной косяк.
— Я просто знаю… Она начала заваливаться, и, что-то бормоча, он потянулся к ее руке раньше, чем она снова поймала его колено. Все происходило как будто очень медленно. Он изучил несоразмерное кольцо на ладони толстухи, вдвойне жалкое из-за двух невзрачных жемчужин, вправленных по диагонали в тонкую линию золота, почти вросшую в плоть: оно ей досталось, когда кольцо и ладонь еще дополняли друг друга? или купила…
— Вода!..
И в самом деле, там, в коридоре, была пригоршня воды в спокойной лужице, без очевидных как и источника, так и назначения.
— Мой розарий!.. Штуковина поблескивала у его ног.
Стэнли возвратил ее, наконец закрыл перед гостьей дверь, вернулся и сел. Его плечи только-только начали опускаться, когда он опять вскочил на ноги. — Так что случилось? воскликнул он, снова теряя равновесие и падая на кровать рядом с ней. Он взял ее за руку, и они вместе поспешили наружу.
Поверхность моря ослепляла по левому борту, где они вышли на палубу и где другие пассажиры выстроились вдоль поручней. Уже потеряв счет дням, люди тупо таращились в море. Разговоры, как правило, затихали и пропадали, когда глаза поднимались к этому простору дышащего безразличия, столь же неизбежного, сколь было необычным в день отплытия, и у поручня лица говорящего и слушающего отворачивались друг от друга и казались столь же открытыми и лишенными прошлого, или будущего, или чего-то, что могли бы дать, сколь и отсутствующий лик действительности, на который они смотрели.
Стэнли поднял руку с поручня, чтобы взять белую ладонь, державшую его. Он посмотрел на свои наручные часы, потом — на ее лицо, а потом, снова глядя вниз, симулировал ее выражение, сдержанное, но тревожное, заинтересованное, но только не в том, чтобы знать слишком много.
Бросили лини, навстречу им поднялись мужские голоса, и прямо внизу в борту корабля открылся грузовой порт. В шлюпке, наконец подтянутой к борту, находились шесть фигур, люди в рваных рубашках с почерневшими лицами, глядящими вверх без толики интереса, осветившего тех, кто смотрел на них сверху. Лодка покачивалась, пока они тянули за лини, поймали конец веревочной лестницы, двигаясь с гибкой уверенностью — все, кроме одного. Он лежал поперек банки, и, когда спустили брезентовые носилки, двое положили его в них и, поднимая, старались не задеть борт. Носилки поднимались медленно, прямо к Стэнли, стоявшему наверху, и затем где-то по левому борту линь застрял, дернулся, и один конец носилок развязался. Пассажиры, участвующие в спасении затаенным дыханием, разделили общий звук шока, резкий вдох, когда с конца носилок откинулась и свесилась голова. Лицо было темным скользким от масла, блестящего на солнце, даже на таком расстоянии выделялись квадратные высокоскулые линии лица, застывшая челюсть, державшаяся как на натянутых линиях от носа, прерывающих плоские щеки, а глаза, даже закрытые в бесчувствии, жмурились, как от усилия.