Левая рука человека на койке медленно поднялась. Сдвинулась, словно сама по себе, в тень ее бедра, и там, под финальным иероглифом вен, обрела покой.
Затем не было ни звука — голосов или любого голоса: а без них ее брошенная туда форма казалась уже не поддающейся управлению. Время скреплялось воедино лишь ответным движением корабля: и все же в моменты, когда нос падал под волну где-то далеко впереди и дергано сотрясал вокруг них урывки хода вперед, Стэнли уже давно начал повторять каждое движение битвы, каждый извив прошлых судорожных ночей, каждый уворот и выпад в этой скиамахии теперь происходили без колебаний с рукой отца Мартина у него на плече, пока он не распрямился от мощи этой ладони, наконец силясь уйти прочь, вырывая свой трофей и оставляя мертвеца лежать на свету.
Вместе они шатались по палубам, по лестницам, трапам, коридорам, чуть не упали в лужу, зыбящуюся перед их дверью, а внутри все было, будто они и не уходили: покрашенные в бежевый металлические стены с двойными рядами заклепок, металл над головой пересечен стальным двутавром, сталь под ногами — пластины, окаймленные заклепками, дверь закрыта заподлицо и мет ни единого выхода, кроме вентилятора, и вся эта жесткая замкнутость углов движима вибрациями, в движении без направления, они не то что словно не уходили, а словно и не смогли бы уйти никогда, никогда и не были где-то еще. Стэнли посмотрел на наручные часы, словно знание времени что-то бы подтвердило.
— Почему ты увел меня от него? спросила она тихо.
Стэнли поднял глаза от стрелок к ней, ошеломленно воззрился на нее. — Но это был не… он не… ты… Это все, что он мог сказать; но она еще ждала, стояла неподвижно вопреки корабельной качке и глядела на него, простое платье сморщенное и рваное на груди, а на лице — выражение, как в тот день, когда он нашел ее в больнице, день из его детства, осознал он теперь. Он сделал к ней шаг и поднял руку. — Теперь… и остановился, словно что-то попало в горло: он хотел просить ее прилечь, словно это еще могло бы стать невинным предложением, и сзади его прострелила незнакомая и сокровенная боль в подтверждение очищенного пустого ощущения, которое поддерживали свидетельством его ватные ноги.
— Почему?
Стэнли вернул сделанный шаг. Увидел на ее лице блестящие полосы, но не слезы. Это были полосы от миропомазанного лика, на который она бросилась. И, вскинув перед собой руки, Стэнли выпалил, — Но почему ты… да кто это был?., откуда ты знала, кем он был?
— Он был?., повторила она, и — О, он был. Она приложила пальцы ко лбу и опустила глаза, и потом дала руке перейти к уху и остановиться у пустой мочки. — Ибо он знает, кто я есть, хотя ему было почти нечем делиться… драгоценная капля. А ты его никогда не знал? спросила она, поднимая лицо к Стэнли, — его глаза, не глаза любовника, нет, никогда, кроме единственного раза. Тогда он принес лилии, когда их было противозаконно продавать. Противозаконно?., продавать лилии? Все еще касаясь мочки, она уже отвернулась от него и теперь продолжила, низким голосом, — Не любовник, искал не что было, а что мог бы добавить — и так эгоистично забрать. Но не забрал! Не забрал! Не забрал! вскрикнула она и бросилась на Стэнли.
Он упал на дверь, и его вскинувшиеся руки, готовые по собственной воле к отпору, потому что он сам — нет, обнаружили, что поддерживают ее, всхлипывающую слабыми надрывными вскриками, которые перехватывались отчаянными глотками воздуха. Но даже эти звуки так близко, что от них сотрясалась его грудь, казались далекими, когда он протащил ее по стальным пластинам, запинаясь, зацепившись ногой за стык между ними и готовый размозжить себе голову о пол, прежде чем ее вес привлек его на постель с далекими всхлипами, ибо их обоих оку тал звук его сердца, стальная каюта сотрясалась от биения, полтакта и потом полный, и они оба — внутри, взаперти в заклепанном стальном замкнутом пространстве, сердце в движении без направления.
— Отпусти меня! закричала она, и он толкнул ее, сам ухватившись за стальной угол металлического бюро, когда она упала навзничь на кровать, а левый борт поднимался за ним, и она стукнулась головой о ряд заклепок, и распятье упало и ударило ее в плечо.
Распятье он и спас первым, и стоял там с ним в трясущейся руке, уставившись на подтянутые пожелтевшие ноги, оцепенелые, в жестких мышцах до самых пальцев, и затем — на поднятую, окоченело неподвижную грудь, задранный подбородок и широко распахнутые незрячие глаза. Он перестал дышать. Дрожащее распятье опустилось от его замершего взгляда, и тогда он таращился на нее, лишь пятно перед ним.