Ее голова лежала на плече, мягко болтаясь рядом со сталью, с закрытыми глазами, и она всхлипнула. На бледном лице начали проступать слабые полосы и пятна, и Стэнли склонился над ней. Громко заговорил, когда сердце снова застучало в унисон с двигателями, и его превозмогла эта штука вокруг, состоящая из замкнуто давящих друг против друга металлических углов, — Слушай, слушай… слушай меня… Он уронил распятье рядом с ней и взял ее за плечи. Ее голова упала вперед. — Слушай меня… Он положил женщину обратно на кровать, поднял ноги и потом достал из-под нее распятье, положив у ее головы. На миг уставился на неподвижное лицо, потом встал за стаканом воды. Поискал полотенце, не нашел, и тогда просто окунул пальцы в воду и провел ей по лбу, говоря теперь, — Слушай, ты не могла… я не хотел… ты не могла ушибиться, ты… слушай…
Она открыла глаза, уставившись прямо на него, и наконец сказала, — Ты будешь держать меня здесь всегда?
— Нет, нет, я… потому что даже я, я не выношу…
— Теперь мы пойдем к нему?
— Да, я… нет, ты… теперь, теперь тебе надо ненадолго, на минутку отдохнуть. Теперь мы, слушай, нам обоим надо… куда я… Куда ты положила те… тот розарий, который я тебе дал, те… те серебряные четки, которые я тебе дал, где они?., потому что мы…
Она просто смотрела на него. Стэнли встал и начал панически искать. В кармане рука, такая же паническая, как глаза, нашла зуб — и две липкие таблетки, приставшие к его обертке.
Розарий был итальянским, из серебряных филигранных бусин, с филигранным крестиком на конце. Стэнли увидел, что четки лежат спутанными на бюро, откуда он только что ушел, и потому принес их обратно к ней, встав рядом на колено. — Слушай, теперь мы оба… после того, что мы оба… слушай, Ангельское приветствие. Ан-гель-ско-е, при-вет-стви-е, ты помнишь? Ave… слушай, повторяй за мной. Возьми… Он сунул ей в руки, все еще покоящиеся на животе, четки. — Ave Maria,{484}
Ее рваное платье стянулось к кончику груди, такой спокойной, будто она не дышала. Бусины лежали на неподвижных пальцах с бесцветными ногтями. Она смотрела на него.
Она смотрела на него четыре повтора, с по-прежнему неподвижной грудью, с четками, замершими в пальцах и бесцветных ногтях, с краснеющими на лице полосами. Затем расхохоталась.
Левый борт с содроганием опустился; и Стэнли отшатнулся, присев на корточки: он никогда не слышал такого звука, обрушившегося со всех сторон от металлических стен. Он мог только сказать, — Нет!.. Нет!., пока не смог схватиться за распятье. — Нет, теперь… теперь слушай, ты… Его кто… Он кто… чья любовь была так велика… чья любовь к нам была так велика, что Он отдал Свою жизнь… Он… Он…
— Он!., воскликнула она, — тогда отведи меня к нему!
— Нет, я имею в виду не его, я имею в виду… вот. Стэнли сунул распятье в поднятые руки, четки узлом лежали на ее коленях. Миг ее руки держали крест, пальцы дрожали на оцепеневшей желтой фигуре. От нового смысла, что придало распятью его же тело, у Стэнли закружилась голова, и он сглотнул с усилием, потребованным морской болезнью.
Она тоже уставилась на распятье. Ее глаза ярко светились, и она схватилась за него с огромным возбуждением. Стэнли встал перед ней. Наблюдал, ожидая, чтобы она подтвердила в каком-то преображении веры, — но что именно, он сам не знал. Она подняла глаза. Те горели на ее худом лице.
— Эта м-мерзкая штука, сказала она и швырнула распятье в Стэнли.
Тот машинально потянулся поймать его, но стоило пальцам коснуться, как они оцепенели, и оно упало.
— Твой ужасный человечек с гвоздями, воскликнула она, — все бормочешь и бормочешь, и эта… ужасная штука. Она встала. — Ради любви? Ради любви? О никогда, никогда, никогда. Я знаю, чья любовь должна спасти меня, какой я должна быть ради любви. И тебе меня от него не удержать. Тебе меня от него не удержать. Ни тебе, ни Ему, мертвому с гвоздями, не ради любви.
В дверь постучали, и не успел Стэнли открыть ее либо придержать, как проем уже заполнила толстуха. — Мой дорогой мальчик, моя книга, я ее потеряла и наверняка потеряла здесь. Моя книга о нашей маленькой испанской святой?
Она уставилась на Стэнли и за него. Стэнли нашел на полу желтую брошюру за три пенни и поднял.
— Но я не буду забирать, если вы читаете, сказала толстуха, стоя необъяснимо твердо в качающихся дверях. — Прелестное дитя!., предпочитающее смерть греху. Мне понравился момент…