Взывайте громче! Взывайте громче!{75} Звучали трубы, барабанная дробь.
— И чем тебе так нравится Гендель, тихо спросила Эстер после их спора — или в его продолжение. У нее началась простуда, надломившая голос до низкого тона с нескрываемым чувством.
— Гендель?
Слово Господа не подобно ли огню?..
— Моцарт… Она кашлянула.
И не подобно ли молоту, разбивающему скалу?
Она сглотнула. В ее руках лежал открытым журнал, в его — книга; но смотрела она на Уайатта, гадая, чтением ли вызвано сосредоточенное усилие в его лице или напряженной паузой в ожидании, зависшем то ли на музыкальных аккордах, то ли на следующем звуке сокращения и расслабления в ее горле. Он не шевелился. Ее горло стянуло сильнее, связки стиснулись, она с трудом сглотнула. На это, словно по сигналу освобождения, рука вскинулась скрыть напряженный уголок его профиля. — И «Тоска»!., пробормотала она, но тут же горло снова свело, и она быстро сглотнула. Он не шевелился. Книга была большой, но названия Эстер не различала. Это могло быть что угодно; и сейчас он напрягся наверняка из-за присутствия жены, ведь казалось, Уайатт все читает с одинаковой небрежной концентрацией. Когда его отвлекали, невозможно было сказать, от Диогена Лаэртского он отрывается или от «Нет орхидей для мисс Блэндиш»{76}. Эстер могла прервать нить повествования в «Опыте новой теории зрения»{77} Беркли, влиться в дождь падающих предметов из супергеографии Чарльза Форта или лишь вторить голосу в каком-нибудь дешевом романчике в мягкой обложке вроде Les Damnés de la Terre{78}. По радио продолжался «Илия» Мендельсона. Она сглотнула. Он сразу же откашлялся — ей это опосредованное действие облегчения не принесло. Если бы она спросила, он мог бы оторваться с: — Форт говорит «Под проклятыми я подразумеваю исключенных»… но ей бы пришлось спросить: — Исключенных откуда? — «Кажется, что под проституцией я подразумеваю полезность…»{79}
Сейчас она разглядывала его так, словно он вовсе не читает, а подсматривает на нее сквозь пальцы, прикрыв глаз. Она Откашлялась. Под завершение «Илии» нечего и думать начать спор заново: если только следующей композицией не будет что-нибудь вроде Бетховена или Моцарта. Если радиоголос объявит Симфонию 37 Моцарта, № 444 по каталогу Кехеля… Он перевернул страницу. Поскольку их споры редко длились долго, она часто продолжала их в уме, переосмысляя теперь (и уже уверенная, что заметила между его пальцев проблеск глаза) свое рабство перед совершенством Моцарта, творчеством гения без мига колебаний или усилий, гения, доводам которого противостояли героические усилия, порождающие музыку Бетховена, усилия не завершающиеся и не торжествующие до самого конца. — Сам по себе гений неинтересен в принципе. — Но произведение гения… — Трудно разделять совершенство. — Ты, да чтобы разделял? начала бы она; но не более. Он читал. Она сглотнула, заметила проблеск глаза. «Илия» закончился. Все еще с «Кажется, что под проституцией я подразумеваю полезность» в уме Эстер спросила:
— Что ты читаешь?
— А? Удивление (подумает она однажды, вспоминая — или пытаясь вспомнить) казалось исконным для его лица, будь то удивление ожидающее, отражающее внезапное предчувствие чего-то прошлого (как когда она спросила, был ли он в Испании: — Я? Я никогда не был в Испании); или вот это его нынешнее выражение, удивление потревоженного. И год за годом их брака первое появлялось все реже, а второе — все чаще, пока однажды, вспоминая — или пытаясь вспомнить, — Эстер не будет видеть в памяти только его — это выражение замешательства, потревоженного человека, нервный вид. Он ответил: — Ничего.
— Ничего? Нельзя читать ничего.
— Это книга о мумиях.
— Мумиях?
— Египетских мумиях.
— Зачем ты читаешь книгу о египетских мумиях?
Он откашлялся, но ничего не ответил.
— Но я тебе давала свое, что я пишу, и это ты еще не прочитал.
— Да, прочитал.
— И… что? Что думаешь?
— Это… кажется, ты неравнодушна к слову «атавистичный».
— И что, это все?
— Что ж, Эстер, и эм-м, и двойные прилагательные, лютый красный гнев; жесткие тонкие губы; темная тайная боль…