Стэнли затрясся и перестал говорить. Женщина в белом уже отвернулась, твердо и тихо шла к другому концу помещения, по проходу между коек. Сосед уронил последнюю вилку пюре на колени и выругался.
— А потом, когда я исповедовался, я все время стоял на коленях, а она…
— Ты бы лучше глотнул, сказал второй, снова доставая бутылку. Сделал долгий глоток сам и предложил.
— Нет, потому что послушайте… снова начал Стэнли.
— Раскидаем кон в казино?
Стэнли сел в койке, подтянув колени к груди, и уронил на них голову. Сглотнул, затем снова заговорил, быстрее, тише и, с опущенной так головой, неразборчивей, — Потому что когда он сказал, «Я экзорцирую тебя, Стэнли, больного, но возрожденного чрез святой источник кре щения именем Бога живого, именем Бога правого, именем Бога святого, именем Бога, искупившего тебя своей драгоценной кровью, чтобы ты стал экзорцированным человеком, да удалится от тебя всякое зло дьявольского обмана и всякий нечистый дух, заклинаемый тем, который придет судить живых и мертвых и который очистит землю огнем. Аминь. Помолимся…»{490} когда он это сказал, она просто смотрела на него, и я ее видел, и она посмотрела… она посмотрела…
Блондинка уже вернулась с маленьким подносом, полным склянок и шприцов. Она остановилась у другой койки стереть пюре с одеяла, и человек обхватил ее за талию и пригладил по накрахмаленному бедру. Когда она наклонилась, он подул ей в ухо.
— «чтобы ты своему слуге, страдающему слабостью членов тела, оказал свою милость», лепетал дальше Стэнли, — «и чтобы ты то, что ради земной слабости гибнет, что осквернено дьявольским наваждением, воссоединил в единство тела церкви. Смилуйся, Господи, над нашими воздыханиями; смилуйся, над слезами этого больного, полного веры в твое милосердие…»
— Через минуту, сказала женщина у другой койки, отстраняясь со смешком и щелчком резинки.
— Видите? Я помню все, даже все слова, выпалил Стэнли, когда женщина в белом поставила маленький поднос на тумбочку рядом с ним и распрямила одну его руку. — А потом… потому что потом полосы, те красные полосы на ней, казалось, они будто покинули ее лицо, как бы исчезали и она была белая как… как вот это, и потом он сказал, «Проклятый дьявол, признай свой приговор, воздай честь Богу правому и живому, воздай честь Господу Иисусу Христу и отойди от этого раба божьего со своими кознями, от слуги Бога, искупленного Господом нашим Иисусом Христом, его драгоценной кровью. Помолимся…» и она… она тоже заговорила, и тоже плакала, и сказала, Она тоже будет монашкой и потеть кровью, и потеть кровью, как блаженная Екатерина Раккониджская, и как святая Вероника Джулиани и как святая Лиутгарда Тонгеренская, да и как блаженная Стефана Квинцани, каждую пятницу кровавый пот, и скроет Четыре Раны, и спрячет Терновый Венец под вуалью, как та несчастная Клара Роверетская… Ааайаай!.. закричал Стэнли.
— Господи Иисусе, старик…
— Теперь спокойно, сынок, это не больно, просто маленький укольчик.
— Но вы… но вы… нет, послушайте! Нет! Нет, потому что я… не надо! Он отполз к изголовью, подальше от нее. Солнце уже не плясало от потолка и одной стены, но светило собственным ровным слабеющим светом, уже не отраженным от воды, но падавшим через иллюминатор на тяжелую стеклянную пепельницу на другой тумбочке, куда он уставился. Уголок пепельницы поймал солнечный свет и преломил на краски, медленно менявшиеся у него на глазах, красная на зеленую, на фиолетовую, на зеленую, под мягкую качку корабля. — Послушайте!., хрипло прошептал Стэнли, оцепеневший у прутьев койки, с вздыбившимися жилами на шее, — Послушайте…
Слышались далекие голоса, неразборчивые, прерываемые криками поблизости и звуками к этому времени уже совершенно незнакомыми, и все — на волнах глухой пульсации, которая продолжалась сейчас и все время до этого, как биение чужого сердца, не его.
— Послушайте… повторил он слабо. Потом как будто начал падать с конца койки; но встал, и не благодаря своим силам, насколько он знал, так как понял, что его сердце уже остановилось, потом добрался до двери и раскрыл ее. Увиденное остановило его на месте. Он пошатнулся и, сделав два-три шага, упал на поручень, где удержался.
Он уставился на статичный пейзаж. Тот отказывался шевелиться, и Стэнли не мог его принять таким — неподвижным, столь многолюдным. Тут и там мельтешили отчетливо и отдельно осколки, маленькие лодки, и люди в доке, машины ездили медленно, но верно по твердой земле, и все — отдельное; даже звуки поднимались многоголосицей различий, свистки и резкие выкрики, колокола и автомобили ломали друг о друга края.