— Скажешь, мне нужны микроскопы для этой… тонкой работы. Да, белок, желток, камеди, смолы, масла, клей, мордан, лак, ты удивишься, как их смешивают, только чтобы скрепить пигменты. Можно делать рентгеновские снимки, инфракрасные, ультрафиолетовые… Слои и слои красок и масел и лака — и грязи! Грязь! Взгляни, та картина, взгляни на трещину на поверхности, это деревянная панель расширяется и сжимается, и краска трескается, когда высыхает. Был бы у нас микроскоп с лейтцевским зеркальным конденсором, мы бы выкрутили его на пятьсот диаметров, поставили счетный диск и подсчитали число частиц пигментов. Потом измеряем толщину микрометром, ставим на камеру насадку «Микро-Ибсо» и… Будь у нас прибор для микроэкстракции, мы бы просверлили в ней дырочки и получили четкие сечения, положили на воск и потом вот так нарезаешь их микротомным ножом. И когда кладешь их под микроскоп с поляризованным падающим светом, тут уж под угольной дуговой лампой и правда видно все, ты еще увидишь, когда мы дойдем до объективов для иммерсионного масла. Увидишь, если будет микроскоп с поляризованным светом, можно поместить под него частицу пигмента, и мы уви дим, изотропная она или анизотропная, для этого нам нужны призмы Николя. Затем определяем коэффициент преломления частиц пигмента и тогда, ну а тогда конечно же, тогда мы в точности знаем… накапливающаяся грязь, и слой лака за слоем, и грязь, которая накапливается у каждого выступа и в каждой щелочке век за веком, тогда мы поймем. Вот в чем весь секрет, накладывать прозрачные масла на тяжелые и густые. Босх… не Босх. Переходы… Леонардо накладывал мокрую краску ладонью… темно-бурый подмалевок до самого упора, и… та пластичность, та пластичность. И… и… если получим хорошее и надежное количество частиц, коэффициент преломления каждой частицы и изотропные они или… когда дойдешь до гессо, то… о чем мы? О чем мы?.. Ты… да, Эль Греко, я…
— Нет, вы…
— Дальше.
Лади все еще прижимался спиной к каменной стене, и удерживали его не только глаза каждый раз, как стреляли в него, но и удушающее ощущение, растущее с каждым мигом, что дверь не откроется, что двери вообще не будет; и, еле двигаясь от страха подтвердить такую возможность, его рука ползла к дверному косяку как можно медленнее.
— Да, Эль Греко… тот… кармин для тени, и… красная и желтая охра для тела… тело, оно… гематитное… художники, которые не боялись пространств, не боялись… засорить все пространство деталью все тщеславное и отдельное подтверждает себя из страха, что… страх оставить пространство для перехода, для форм, чтобы они… объединялись и… в Средние века, когда все было по частям, и части золотились, да, гарантировать их разделение из страха, что Бога нет… перед Ренессансом. Он перестал говорить от усилия, с которым поднимал панель из-за стола и опустил там же, изображением к стене. Но стоило ее перенести, как он снова забормотал, — Все тщеславно, утверждает себя… каждая тщеславная деталь, из страха… из страха… Потом рукой с кольцом о двух бриллиантах он сорвал со стола очередную краюшку, подпер панель локтем и разорвал хлеб напополам.
Рука Лади уже достигла косяка, и его пальцы начали загибаться, подтягивая весь его вес в направлении спасения, когда уперлись в ткань и замерли.
— Да, помнишь, Цицерон, в Paradoxa?.. и он не признает никаких заслуг Праксителя, кроме как удаления лишнего мрамора, пока не дойдет до истинной формы, которая и так была там все время. Она была там все время, а Пракситель только убрал лишний мрамор, и вот здесь… вот это… та, которую я недавно отреставрировал, Вальдес Леаль…
— Хахауууу!..
— Ты…
— Кто?
— Он? Он там уже давно, сказал Стивен спокойно, так же спокойно, как когда к нему ворвались впервые. — А ты не знал, что он там? спросил Стивен, с той же простотой, которую выказал, когда его раскрыли за работой. — Ты же его знаешь, да?
— Да, он… он здесь уборщик, выдавил Лади, уставившись на привратника, заполнившего проем, тот как будто даже не представлял, что его присутствие вызвало что-нибудь сверх обыкновенного внимания, и не выказывал желания сдвинуться. Он стоял там на добрую голову выше фигуры в ирландском твиде, так же массивно и неподвижно, как стены, из уважения к прерванной им беседе.