Выдающийся романист откинулся на спинку стула, провел кончиками пальцев по лбу. Потом резко встал, отвернулся от своего достижения. Его грудь, запавшая во время этого экзерсиса, наполнилась глубоким вдохом, и жирные штрихи почетного артиллерийского полка выступили вперед, когда он широкими шагами прошел по комнате к окнам. Он веровал, но осознал, глядя теперь на волны крыш внизу, искривленные в коленопреклонении, с фасада, испещренного пятью веками, что это был просто вопрос времени. В это мгновение у стекла запорхала птица. Ее крылья бились о стекла, она цеплялась хрупкими когтями за разделяющий их переплет. Она стукнулась в стекло, одновременно поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы не ударить клювом, раскрыла хвост для равновесия. Если ее привлекал свет, тот скоро погас; поскольку птица пропала, когда романист перенес одеяло к окнам и лег спать на полу. Ему казалось, он это им должен.
И заодно на следующее утро, при пробуждении в чувственном убежище кровати, было нетрудно поверить, будто он спал на твердых кирпичах. На них он провел онемевшую четверть часа и теперь, когда поспешил встать перед окном, вдохновляющая твердость неровного пола под ногами стерла ночь в постели (поскольку если он и видел в ней сны, то не помнил), и он встретил рассвет глазами ясными, как само раннее небо, и с чертами столь же разумно детальными и отдельными, как озаренное самообладание ландшафта перед ним, где мир проступал из той опасно пульсирующей неразграниченной массы бессознательного туда, где все удовлетворительно разделено, где со всем можно разумно иметь дело.
С видом облегчения романист открыл окна. Голоса, которые он услышал, доносились прямо снизу, и он увидел, как на паперти спорят Стивен и старик. О чем, он разобрать не мог, потому что спор шел на испанском. Они приближались к дверям церкви, и тогда старик теснил его назад, размахивая ключами на конце палки. Раз или два казалось, что Стивен их сорвет, но старик выхватывал их из его досягаемости и затем, на третий или четвертый раз, надвинулся на него. Сверху казалось, они вот-вот схватятся, но привратник обнял второго за плечи и, что-то говоря, повел его к ступеням, где бормотал уже тише, указывая время от времени посохом на горы.
В окне же выдающийся романист раз или два отворачивался, словно пойманный — или боявшийся, что его поймают, — за подслушиванием, но возвращался смотреть на них. Наконец подошел к письменному столу и минуту рассеянно шуршал там бумагами. А когда вернулся к открытым окнам, увидел, что старик стоит внизу один. Выдающийся романист посмотрел туда, куда вроде бы тот уставился, не увидел ничего, кроме пустой улицы, пропадающей из виду за стенами домов, где через несколько минут уже карабкался по склону он сам.
Он оглядел зад штанов из прочного ирландского твида, решил, что их достаточно только отряхнуть от присохшей серой субстанции, оделся и вышел на, как он сказал бы, медитативную прогулку, под чем, похоже, имел в виду бесцельное блуждание по незнакомым пейзажам, сейчас оправданное сознательно вызванным пониманием, что теперь он, после периода заточения, — снаружи стен.
Как и все остальное, дорога представляла собой плоские камни, поставленные на край для опоры, и скоро он очутился за городом. Единственный звук, доносившийся туда, где он остановился, был регулярным позвякиванием колокольчика у челюсти ослика, жующего где-то поблизости. Он постоял, словно это нарушение сельской безмятежности захватило его внимание целиком, словно вспомнилась какая-то невинная строчка из «Эклог»{510} впервые с тех пор, как он оставил Вергилия в пыльном школьном классе и больше не читал латынь нигде, кроме как на общественных зданиях. Он стоял с выражением яркой, почти святой невинности, что встречается редко, кроме как на лицах людей, исполняющих какое-то гадкое задание или то, что они считают гадким во имя стыда детства. Затем он осознал, что за ним наблюдают.
Джордж Борроу{511} описывает встречу с сумасшедшим в португальском захолустье, — когда увиденная им фигура сидела в одиночестве, на камне, и таращилась перед собой, — как самое яркое взаимодействие с запустением, какому когда-либо подвергался сей бесстрашный распространитель слова Божьего: при виде чего-то в этом духе застыл теперь и выдающийся романист, переведя взгляд от поднятого им облачка пара на фигуру, неподвижно сидящую на холме, перед аркой четырехдверной квадратной готической развалины. Когда-то это могло быть башней, или часовней, в таком отдалении от монастыря внизу, или вовсе не иметь к нему отношения. И там сидел, уставившись вдаль, Стивен. Выдающийся романист поспешил застегнуть штаны из ирландского твида и подойти с приветствием, подкошенным его стыдом.