— Смотри!
Вздрогнув, Лади обернулся посмотреть. Ничего не увидев, он спросил, — Что?
— Небо. Если бы его не писал никто до Эль Греко? Смотри на него — испанское небо.
И радуясь поводу сбежать от напряженного лица и глаз, Лади загляделся на небо. Загляделся; и поймал себя на том, что ищет, на что бы опустить взгляд, но каждая линия вела его к другой, каждая форма уступала какой-то еще более мимолетной возможности. Так он стоял, пойманный между обширными пространствами перед ним и изощренной реакцией позади, к которой чуть не обернулся в поисках убежища хоть какой-то детали, когда его остановил голос напряженного спокойствия из-за плеча — дал, по крайней мере, разрозненные фрагменты, чтобы уцепиться одним органом чувств, приостановив мучения утраты в другом.
— Встают Плеяды, сейчас, сейчас пришло время. Сейчас греки выходят в море, в их системе навигации это было время выходить в море, когда встают Плеяды, и мне пора. Это было не так просто,
— Понимаю, вы… куда-то уходите?
— Мой отец был королем. Ты знал?
— Да? эмм, да и… Лади растерялся. — Эмм, и где он?
— Да, где он? «Монарх не гибнет, он лишь исчезает»{512} сказал кто-то. Однажды он привел меня в такое же место, так же показал мне мир. Да однажды, помнишь «Я был тем царем, и все это было мое! Видишь, Ананда, как все это осталось в прошлом, кончилось, исчезло…»{513}
И на этом Лади будто завис, обездоленный вдвойне: молчание, не отягощавшее минутой ранее, стало пустым, как небо; и пока он искал глазами в небе, на чем бы остановить взгляд, стал заодно выслушивать то, что нарушило бы страшное отсутствие, которое утруждало его органы чувств один за другим, и наконец в абсурдной тревоге, нарастающей внутри из-за сознания за спиной, Лади внезапно понял, как мечет всюду свое внимание, шмыгает им, цепляется за что угодно, даже за траву, чтобы попробовать на вкус, говорит, чтобы слышать. — И где это было? произнес он, слушая. — Да, где вы жили? он подождал какого угодно ответа, и, не получив никакого, развернулся, готовый повторить вопрос, хотя бы спасти их обоих от тишины, когда звук в его горле надломился, чтобы сглотнуться, и он услышал.
— Я? в мире форм и запахов. То, что было реально для других, не было реально для меня, но то, что было реально для меня, оно… да да таким и остается.
И прислушиваясь, Лади заметил, что напряжение в голосе осталось, но изменилось, крайняя озабоченность, но без нервозности, целеустремленность, но без тех шоков исступления, что приперли вчера его к камням, в той холодной келье, где глаза, поднявшись от полотна, прибили его в объятья старика на пороге. — Я видел вас этим утром, когда смотрел в окно, что там случилось?
— Я проснулся и решил, что сейчас вечер, сходу ответил Стивен, но потом помолчал, словно все еще не был уверен и пытается вспомнить. — И что-то звенело и скребло, будто открывается и закрывается люк корабля. Это было странно, странное ощущение, я так и чувствовал в комнате качку. Потом потянулся правой рукой, чтобы поправить абажур на напольной лампе, он скособочился, но я отлежал полруки. Прямо до середины, и из-за покалывания я ее уронил, но снова поднял и поправил абажур. Но тот все дрожал. Когда я его отпустил, он все дрожал, и я занервничал, так что снова потянулся его остановить. Но он все дрожал. Я смотрел и тут начал понимать, что у дрожи есть размеренный ритм, размеренные удары, и удары, и снова через него проходили удары, и я почувствовал, как с теми же ударами колотится сердце у меня в затылке. И потом задрожал весь стол. Когда я на него посмотрел, он прекратил, а когда отвернулся, начал снова. Я закрыл глаза. Единственное, что я знал, — мое сердце билось так, будто вырвется через ключицы. А потом я вышел. Я вышел, и небо не темнело, оно светлело. Я проспал всю ночь.
— Да, вы… выглядите отдохнувшим. Это Лади сказал, посмотрев на него, намереваясь, благодаря виду Стивена, подтверждающего это слово, сбежать и от того, и от другого; но слово — Отдохнувшим! повторилось, навалилось вплотную, и он потерянно уставился, мечась взглядом среди ухищрений лица перед собой, пока оно не отвернулось и не отпустило его с хриплым шепотом, — Отдохнувшим?
— Да, этим утром вы шли в церковь? а потом, старик…
— Он меня не пускал.
— Да но. Не думаю, что он мог бы сказать вам…
— Стоял там перед дверями с ключами, сам смотрел на рассвет, и не пускал меня. Отдохнувшим? когда я думал, что нашел место, чтобы остановиться. Но он меня не пускал. Что мы, по-твоему, делали, из-за чего спорили, когда он меня не пускал.