— У меня кровь…
— Прибежать обратно в поисках всех до единого? всех до единого, не, это слишком просто, Пенелопа где-то плетет паутину — и рвет по ночам, и ждет? или жениться на чужих ошибках, искупить одну свою где-то еще, тусклую и мертвую в день, когда она начнется. Ты увидишь, слушай, слушай, слушай вот, если перспектива греха, влечет нас, но грех, стоит ему произойти сразу всего лишь скучный и мертвый, только проживание греха его искупает.
— Куда вы?
— Я рано начал, уже так далеко дошел. Внемли колоколам! это старик, звонит мне.
— Но птица?..
— Есть истории, я мог бы рассказать тебе, как святой Доминик ощипал заживо воробья, мешавшего ему проповедовать…
— Просто заберите ее, просто, и помогите встать, у меня кровь.
— Я уже сказал, был, момент в путешествии, когда любовь и нужда становятся одним. А теперь, если сами боги своих даров назад не в силах взять, мы обязаны прожить их до конца — и искупить.
Стивен уже медленно присел рядом со старшим мужчиной, который лежал на спине на тропинке и отступал как мог, перенося вес прочь с локтя на локоть, все еще простертый от хрупких мучений птицы так близко, выпалив, — Но почему ты со мной это делаешь?
— Делаю? что. Ты меня спросил, куда я иду?
— Но у меня кровь.
— Слушай, кто начинает путешествие, не думая о возвращении? Птица билась в аскетичной руке, почти сомкнувшейся на ней. Стивен наблюдал за ней со спокойствием, и только мгновения напора в голосе показывали, как ожесточенные линии вздуваются на руке, за которой наблюдал человек на земле, за рукой, чью форму нарушала только мелькающая остроклювая головка, пока Стивен смотрел сверху на мягкую встопорщенную спинку, и его рука была лишь формой для того, чтобы удерживать птицу. — Если путь поведет обратно в ветер, дующий из пустыни, там Бискра. Или Налут, и там в небе висит полумесяц, все это мое, я помню. Когда происходит то, что не планировал, там, где не планировал этому случиться… с севера Атлас встает из земли, на закате все это напоминает мир после Потопа, потом приходит тьма. И нет горизонта, чтобы отделять огни на горном склоне от низких звезд в небе. Единственный способ отличить, когда перед тобой проходит человек, огни ли ты видишь во тьме, есть этот козий волос свидетельского момента, что это не звезда.
— Пожалуйста… сказал человек на земле, порываясь подняться, но его пригвоздили к птице собственные глаза, — не надо… ты задушишь ее, если будешь сжимать — так туго? И на его глазах ладонь Стивена сомкнулась — не больше, чем чтобы выставить свои жилы, и такой же напряженный шепот,
— Да да но задушить тебя? ласками?{516}
И, когда птица застыла в ладони, Стивен опустил глаза, перед собой, на старика на земле. — О чем? спросил он.
— Но что, что за «чем»…
— Да, ты о чем-то хотел меня спросить? О, помнишь? varé tava soskei me puchelas… дивлюсь я… но нет. Стивен улыбнулся ему.
— Ни о чем, но… ни о чем, понимаешь я здесь кое-что писал но я это оно касается опыта религиозного свойства и молитв, я хотел взять что-нибудь из службы но латынь… конечно я учил латынь, я проходил Вергилия, но на слух, я же не католик, латынь, я хотел что-нибудь, чтобы, как бы закруглить текст? И тот старик, приор? в конце службы? что уго…
— Из службы?
— Но латынь…
— Тот бывший манихей, епископ Иппонийский…
— Да? это он тот старик? приор?
— Есть карандаш? Тогда записывай. Dilige et quod vis fac.
Стивен медленно распрямился над ним, вставая, следя за движением карандаша.
— e.t..qu.o.d..v.i.s.. fac, и что это значит? Я изучал Вергилия но забыл…
— Люби — и делай что хочешь{517}.
— Что?..
Стивен встал, глядя на него сверху вниз.
— Что? это из службы?
Птица была еще теплой в ладони. Он разжал ее, и пичуга шевельнулась у его пальцев, пока он стоял и смотрел сверху вниз.
— Переведу потом. Dilige… Человек на земле приподнялся на локтях.
— Да, дивлюсь я, почему ты задаешь мне вопросы и почему пришел сюда, рассмеялся над ним Стивен, отступая. Он раскрыл ладонь. Птица ударила ее и освободилась. — Слышишь?.. Звенели колокола, далеко внизу. — Прощай.
— Ты уходишь? Человек на земле встал с локтей, уставившись на тонкую полоску крови.