— Вонь, всюду…
Стэнли утерся рукой, как в то утро, внезапно очнувшись, глядя на ладонь, уронил ее, прислушался.
— Не могло быть ничего проще, он сам напрашивался, тихо говорил человек в тренчкоте. — Больше того, он сам любезно пригласил меня взглянуть на мумию. Он сам ее для меня сделал! О, но с какой же изобретательностью, это и правда был шедевр…
— Право, мой дорогой друг…
— Признаюсь, мне не хватило духу покончить с нашим делом немедленно, несколько минут я его расхваливал. Он рассердился, когда я усомнился в… подлинности? этой штуки, но был очень горд собой. Я видел по глазам, он был очень горд собой, когда мы вместе покончили с нашим делом.
Они посидели молча, и человек в тренчкоте чуть подрагивал уголками губ, взирая на потолок, словно с теплом переживал некую приятную встречу с прошлым. Потом пожал плечами и добавил, — Испанцы, впрочем, они не… нормальны, разумеется.
Человек рядом с ним едва ли шелохнулся, разве что сдвинул локоть, чтобы освободить место для бокала перед собой. Он сидел, уставившись за дверь кафе отсутствующими светло-голубыми глазами.
— Ты плохо выглядишь, сказал второй. — Еще измученнее, чем когда я видел тебя там.
— Я плохо сплю.
— Ты и тогда плохо спал.
— Даже хуже, чем… тогда.
— Сигарету?
— Нет.
— Больше не куришь.
— Нет.
Спустя минуту заботливого молчания человек в тренчкоте сказал, — И ты планируешь вернуться? Он не получил ответа, кроме еле заметного кивка. Официант принес еще вина, а также горгонзолу. — Значит, да? ты уверен, что хочешь вернуться? Ведь еще есть время…
— Что… тебе-то за дело! Я обязательно вернусь. И все же Холодный Человек почти не отодвинул лицо от сцепленных перед ним рук для этой вспышки нетерпения и быстро приглушил ее.
— Скверный шрам на губе? Человек в тренчкоте снова подернул кончиками рта. — Ты же знаешь, что это, разумеется, несложно исправить, пробормотал он, прислушиваясь, приглядываясь с огнем в глазах.
— Что ты имеешь в виду? Я вернусь, почему нет. Что ты имеешь в виду?
Хлястики на плечах тренчкота чуть приподнялись и опустились. — Ничего. Разумеется, слухи?
— Да, да, да, прошептал второй из-за ладоней с острым нетерпением. — И после твоих докладов, а? Приглядываешь за мной… да, такие мелочи, как, момент, когда я возмущаюсь из-за продажи картин за доллары, об этом ты им тоже рассказал?
— Прошу, разумеется…
— Да, чем решительно доказал, что я не иначе как работаю на реставрацию короны… аффф… подобная логика… Я обязательно вернусь, почему нет? куда… что еще? прошептал он, уставившись прямо перед собой. Потом медленно опустил глаза и сидел, изучая сыр на тарелке у своего локтя.
— Разумеется, я хотел сказать, что понимаю тебя…
— Разумеется, один раз ты это уже объяснял. Нет…
— Я хотел лишь сказать, что дела идут нехорошо, там нет ничего хорошего. Всё, коррупция распространилась… Его голос затих, он сидел молча с огнем в маленьких глазках, вздрогнув, когда ему локтем вдруг сдвинули сыр.
— Вот, отведай, попробуй на вкус, коррупция во благо…
И они снова сидели молча какое-то время, пока человек в тренчкоте не притрагивался к горгонзоле, и наконец он сказал, — Завтра? Еще один? как мне говорят, священник?
— Одет в священника.
— И ты, ты мне его укажешь, ты его не перепутаешь?
— Да я, я его тебе укажу. Не перепутаю, пробормотал его собеседник из-за ладоней, раздвинул их и словно что-то сплюнул с кончика языка. — Если только думаешь, что справишься, на улице, среди бела дня?
— Разумеется… пробурчал человек в тренчкоте, потом, — Véres kôltô.. помнишь?..
— Ты? Сцепленные руки на миг отпали, с проблеском золота, и шрам на губе стянул их во что-то наподобие ухмылки. — Кровавый поэт!.. Он снова поднял руки.
— Или… ты?
— Довольно…
— Ты будешь завтра вечером на поезде?
— Да.
— Я бы хотел посидеть за хорошим последним ужином перед тем, как мы вернемся. А? «Пикколо» в Будапеште? А?