— Жениться на тебе! сказал человек и убрал правую руку.
— Так, Мария была еврейкой, правильно? Еврейская женщина, если попадает на небеса, как она питается?
— Эта грязь, навсегда сохраненная в вечной пластмассе. Вечная пластмасса правда живет вечно?
— На небесах есть кошерная кухня?
— Понимаешь, он это туда поместил и не забрал. Стэнли уставился на нее. Его собственное выражение, даже движения рук начали подражать ей, затем мужчине, когда он отвечал, потом лицо — ей, а руки — Холодному Человеку, не считая хитросплетенных мышц, трудившихся у краешков и вокруг глаз, и уголков губ, чтобы спасти собственное выражение от этой беззащитной открытости, и руки Стэнли затрепетали.
— Жениться на тебе! Мне!
— Потому что он это туда поместил и не забрал, как обещал, как всегда раньше, как обещал.
— Мне!
— Взять догмат непорочного зачатия. Хочешь защитить Марию от скверны первородного греха, а как же тогда с Елисаветой? Так можно далеко зайти в прошлое.
— Конечно мы встречали тех, кто это производит. Религиозные сувениры, в основном из пластмассы. И она даже открыто признала, что она обращенная. Но мой муж видит еврейку за милю.
— И сама Мария сказала святому Антонию Падуанскому, что ее тело остается нетленным на небесах.
— Святой Иоанн Креста сказал…
— Слушай! Слушай…
— Где нет любви…
— Мы видимся в последний раз.
— Но почему ты делаешь то, что делаешь? Почему живешь жизнь, которую живешь?
Стэнли следил, как его плечи опустились вперед, следил, как одна рука хватает другую, и, хотя не видел водянисто-голубых глаз, его собственные теперь раскрылись с тем же намеком вожделения, как и у широких темных глаз, что он искал.
— Потому что… ты понимаешь? сказал Холодный Человек, впервые заговорив с тихой ясностью, — потому что любой храм власти… защищает прекрасное. Удерживать людей… контролировать людей, что-то им дать… любую дешевку, чтобы на время их удовлетворить, удержать от прекрасного, их руки, которые… хватают и оскверняют и… ломают прекрасное, руки, которые ненавидят прекрасное, и страшатся прекрасного, и хватают и оскверняют и страшатся и ломают прекрасное…
— О нет, сказала она ему.
— Потому что ее так мало… красоты так мало, так мало прекрасного, и чтобы сохранять его, удерживать их…
— Но как же делать больше… прекрасного?
Пока они смотрели друг на друга, Стэнли наблюдал за ними, беспомощно зависнув между их глаз, ожидая того, что каждый искал во втором.
— Сейчас… если бы было время… сказала она тихо.
— А ты уйдешь в монастырь, уйдешь в эту… эту жизнь, вдруг начал напирать он, и она пожала плечами, снова опуская глаза.
— А в какую другую? Ведь там я стану невестой.
— Завтра, да да все устроено, публика, это лучше всего, завтра.
— Так скоро!
— Завтра, да. Все устроено.
— Завтра она… поцелует кольцо рыбака? Если бы было время, задать ему вопросы о чистилище.
— У меня однажды была его книжка, по ошибке…
— Поцеловать святого Петра в лодке, завтра?
— Вот ты где! Слушай, только послушай, это письмо от моей жены, выпалил Дон Билдоу, падая за стол прямо перед Стэнли.
— Нет, нет, нет…
— Слушай. Моя дочь вся опухла, когда я уезжал, помнишь? И мы думали, это было… мы не знали, что это было, помнишь? Ну и знаешь, что это было?., что это есть? Она беременна! Вот о чем письмо от жены, и ей всего шесть. Ты меня слышишь? И что мне делать? Чего ты на меня так смотришь?
Стэнли молчал, он уставился на лицо Билдоу, но отсутствующе, словно куда-то далеко за него.
— Это «О причудах кардинала Пирелли»{530}.
— Но вы читали «Жюстину»? Там он оскверняет облатку прямо внутри нее.
— Дай сюда! Отдай мне эту гадость! Дон Билдоу выхватил книгу с коленей Стэнли.
— Мой муж сейчас сидит в гостиничном номере, с книгой какого-то конфузского китайца и бутылкой скотча.
Вошел юный итальянец и присоединился к соседнему столику, где предложил группу американских туристов на продажу.
Дальше два американских сенатора пили виски и спорили, был у Швеции король или нет.
— Он говорит, что практикует тонкое искусство сидения и забвения. Боже мой, как я устала.
Дон Билдоу пытался порвать книжку. Сначала пытался сломать ее по корешку, но не смог. Тогда взял в руку половину страниц, но не смог их вырвать. Наконец поднял книгу перед собой и начал рвать по десять страниц за раз. Стол за его узкой спиной стоял пустым, а потом за него опустились Виктория и Альберт Холлы, и Руди, и Сонни, и Бастер, и швед Большая Анна, и еще двое, и принялись обсуждать сложности поездки в Париж на поезде, так как Руди и Фрэнк оба находятся в состоянии благодати и не могут находиться в одном купе. Страницы продолжали рваться. Слабый мужской голос возразил, — Капрей… Женский голос сказал, — Жид. Дон Билдоу сидел за столом и рвал страницы из книги, по пять за раз.