Эстер очнулась, сидя в кресле прямо. Музыка была все там же, где она ее оставила: повторялась? или забытье оказалось не дольше партии, как самое бдительное бодрствование. Она уставилась на луч света; и тут же встала, и толкнула дверь.
Уайатт довел свой почерк до извращенной вариации каролингского минускула, где заглавные «S», «G» и «Y» неразличимы, как среди строчных — «у», «g» и «f». «The» напоминало «М», а «р» — приниженного бастарда «h». (Эстер писала одной сплошной линией, прерываемой пригорками, впадинками, одинокими точками и случайными черточками, удивительно разборчивой.) Образчики его письма лежали вразброс по всей комнате; и все же проглядывал его детский почерк, как дитя есть отец человека{90}. На столе, сделанном из двери, поверх приколотых к поверхности больших листов с незавершенными линиями, набросанными в преддверии чертежа, средь открытых книг и книг с заметно торчащими меж страниц клочками бумаги, «Тайна золотого цветка», «Проблемы мистицизма и его символизм», «Прометей и Эпиметей», Cantilena Riplæi{91}, рядом с пустой бутылкой бренди лежала открытой «Книга мучеников» Фокса, а в ней, старательной детской рукой на линованной бумаге, — детский стишок, который Эстер вдруг взяла, стоя одна в комнате.
— Эстер!
— Эстер…
— Эстер, что такое? Что ты здесь делаешь?
— Эстер…
— Я не могла оторваться, сказала она. Он обнимал ее, поддерживал одной рукой.
— Но что… почему…
И ты теперь здесь? сказала она, глядя на него, ему в глаза.
Музыка прекратилась, и автоматическая рука поднялась, замерла, вернулась в только что оставленные бороздки. Он выключил фонограф.
— Уайатт?..
— Я думал, ты спишь, просто вышел за этим, сказал он, подняв бутылку бренди. Быстро взглянул на стол, на непотревоженные чертежи и книги. — Я думал, ты спишь, повторил он, глядя на нее. Потом увидел, что у нее в руке. — Это, сказал он, забирая у нее, — зачем ты это читаешь, это… это я просто здесь нашел, здесь, в старой книге тети Мэй. Это ерунда, это просто… Он поставил бренди на стол. — Просто она задавала переписывать.
На нем не было пальто, только черный пиджак. Кости его лица — тоньше, чем у Эстер. Он был коротко подстрижен, и череп от этого выглядел чуть ли не квадратным. — Эстер?.. Она обняла его. — Идем в постель.
Сон повторяется.
— Дорогой… все тот же?
— Да. Тот же. Ровно тот же самый.
Тогда она думает: Возможно…
— Мне на самом деле не больно, боли нет и нет пламени, но просто волосы горят…
Возможно, пресуществление все-таки еще не произошло, материя на месте, застыла в акцидентах, ждет. Лежа во тьме, она привлекла его на себя, и он трудился в поту, и откинулся, молча, неподвижно, далеко. — Сигареты на комоде, сказала она. Он прошел туда в темноте, нашел и закурил одну, сидя на краю постели.
— Уайатт?
— Что.
— Как ты?
— Хорошо.
— Я имею в виду, как ты себя чувствуешь?
— Пустым, ответил он.
Она ничего не сказала, но притворилась спящей. Посидев несколько минут покинутым, он поднял смятое одеяло и уснул раньше нее, пребывая вплотную к обнаженности ее спины.
Прошла похоть лета, солнце наносило визиты все короче и неуверенней, появлялось городу со стесненной сдержанностью, чувством долга возлюбленного, который уже не любит.