Затем, как сказал кто-то в помещении с паровым отоплением (женщина по имени Агнес), мешая джин со сладким вермутом, — Рождество уж почти у нас в глотке.
В другой квартире высокая женщина положила трубку и сказала мужу: — Званый вечер. А я надеялась, в этом году мы таки попадем на фестиваль нарциссов. На Гавайях.
На Мэдисон-авеню перед магазином висели на задних ногах два оленя — животы вскрыты, под хвостами посажены бумажные розетки.
На Второй авеню девушка в автобусе, следующем на юг (ее фамилия указана в телефонном справочнике Бронкса 96) раза), сказала: — Но он даж не знает, как меня зовут. — Кто не знает? — Продавец помады, он сегодня был. Я узнавала, у него никого нет. — Красивый? — Да не то чтоб красивый, скорей, как говорится, интересный. Говорит, мне к моим волосам и цвету кожи пойдет «красный Тицан». Моя любимая киноактриса…
На Первой авеню девушка в автобусе, следующем на север (она пользовалась той же помадой, что и ее любимая киноактриса), сказала: — Мне посоветовал ездить на этом автобусе врач, говорит, может, хотя бы это спровоцирует.
В баре на Лексингтон-авеню мужчина в костюме Санта-Клауса сказал: — Эй Барни, давай здесь по одной, по первой за сегодня. Бармен говорил: — В Бруклине все то же самое, как ни глянь… — Вот и я о чем, если есть еда, должны быть уборные как для мужчин, так и для женщин. Женщина сказала: — Откуда вы? — С Лонг-Айленда, Джамейка. — Жидмейка. — М-да? Ну а вы откуда. — Неважно. — М-да, неважно, сам знаю откуда, у вас там сплошь всякие португальцы да сиссирийцы, вот откуда.
— Эй Барни, давай здесь по одной.
— Окей Пальяча, окликнула женщина Санта-Клауса.
— Эй Барни…
— Эй Пальяча, только не начинай распевать тут свою ладонну-мобиле{92}.
— Мне выпивка нужна так же, как дыра в башке, сказал Санта-Клаус, отвлекая молодого человека рядом, глазевшего на приколотую к стене долларовую банкноту, табличку с надписью «Если везешь своего ОТЦА выпить, вези его сюда» и собственное отражение в зеркале. Тот повернулся и согласно кивнул. — Ты же меня понимаешь? Как тебя зовут? — Отто. — Ты же меня понимаешь, Отто? Тот поднял свой стакан пива, наполовину пустой, и кивнул. — Тебя угостить, Отто?
— Он мне сразу сказал, что напьеца, сказала женщина.
— Кто над кем шутит?
— Горбатого могила исправит.
— Его послушаешь — скоро свихнешься.
— Тебя угостить?
— Нет, спасибо, правда. Я вас отлично понимаю. Просто я тут жду. — Не выпьешь, зиач, со мной, а? Не выпьешь со мной?..
— Эй Пальяча…
Как я уже сказал, в Бруклине все то же самое, как ни глянь… Ожил музыкальный автомат и заиграл «Мир ждет рассвета»{93}.
Магазины фруктов не успевали продавать. Таксисты не успевали развозить. Поезда шли заполненными в обоих направлениях. Травматологии захлебывались. Давние клиенты наносили дрожащие визиты психоаналитикам. Газетные репортеры копали и сострадательно, что называется, с человеческим интересом, строчили очерки о заполненных газом комнатах, горящих рождественских елках и кровопролитии под омелой, повешенных на рождественских носках щеночках и повешенных на телефонных проводах кошках.
— Знакомы ли мы? Да мы-то как бы мы были женаты четыре месяца, сказала девушка на Третьей авеню. — В этом году хочу сделать ему подарочек, просто назло.
Шел дождь; потом снег, и оставался на асфальте достаточно долго, чтобы равномерно почернеть от сажи и выхлопов — равномерно, не считая желтых островков от собак с севера города. Потом снова дождь, и все это творение преобразилось в холодную слякоть, а прогулки — в приключение. Потом ударили заморозки; и каждый угол предоставлял возможность для развлечения — чрезвычайно увлекательное зрелище прилично одетых людей, зависших в неблагопристойных позах, предшествующих переломам черепа.
— Кто сделал первого? Мне кто-нибудь ответит? спросил Начальник на корпоративной вечеринке в номере отеля «Астор». Его накрахмаленная манишка торчала, как стаксель, пока он шел полным ходом против ветров Первопричины. — Может, вы не думали, что я очень религиозный человек, но я просто задам только этот вопрос. Кто сделал первого? Затем он уронил свой стакан на ковер.
В большом частном доме на Восточной Семьдесят Четвертой улице девушки развлекали своих друзей-джентльменов за завтраком с шампанским. Джентльмены были здесь в деловых командировках: дома их взрослеющие дети открывали подарки, купленные расторопными секретаршами, задавали неудобные вопросы и с удивлением получали ответы, которые им и без того все время твердил здравый смысл; таращились на подарки и неловко смирялись со своим освобождением от детства, приобщались к взаимообману, который их в детстве учили называть ложью. В милях от них папочка великодушно улыбался, когда девушка в новом халате («А это кто тебе подарил?») говорила: — И даже с моим именем и всеми делами. А это всамделишные брульянты?