Он замолчал; и через миг Эстер, теперь тоже опустившая глаза, повторила слово: — Страдание… страдание? Почему… ты не думаешь о счастье, никогда?
— Да, ты слышала, что сказала та женщина?.. По-моему, художник — единственный, кому дана настоящая способность быть счастливым, может, не всегда, но иногда. Ты так не думаешь? Ты так не думаешь?..
— И что ты ответил?
Он поставил пустой бокал. — Я сказал, бывают мгновения экзальтации.
— Экзальтации?
— Совершенного поглощения, когда работаешь и теряешь всякое самосознание… Да? сказала она… И это ты зовешь счастьем? Боже правый! Потом она сказала, Как это ужасно, что случилось с психоаналитиком Эстер, не правда ли; я имею в виду, для Эстер… Нет, Боже правый нет, такие люди…
С другого конца зала раздался плач фламенко: — Sangre negra en mi corazon.
— Знаешь такую испанскую фразу, Vida sin amigo, muerte sin testigo?
— Что это значит? спросила она тихо, все еще глядя в сторону от него.
— Жизнь без друга, смерть без свидетеля.
— Мне не нравится, сказала она тихо; потом поймала его руку прежде, чем он успел ее убрать: почувствовала секундный порыв, потом та застыла в ее ладони. — Прости, что они тебя расстроили, сказала она, — но они были очень добры ко мне, оба, когда мне… были нужны друзья. Я говорила с ними о тебе, я говорила с ними о многом, и о том, о чем не могу поговорить с тобой, потому что ты со мной не разговариваешь.
— О чем? промямлил он, когда она замолчала, словно из чувства долга.
— Ну, например о моих текстах, я знаю, для тебя это ерунда, но для меня — важно, а ты что говоришь?., неравнодушна к слову «атавистичный»…
— Хорошо, Эстер, сказал он и вдруг забрал у нее руку.
— Если все, что ты можешь сказать…
— Ладно, послушай, у меня есть свои мысли, но зачем мне тебя ими подавлять? Это твое творчество, и такие вещи, как писательство, они очень личные, разве нет? Как… как хрупкие ситуации. Но не утомительные. Хрупкие, но не ветренные, не прихотливые. Хрупкие, вот почему они ломаются, они должны ломаться — а тебе надо собрать осколки и успеть показать их раньше, чем все сломается вновь, или отложить на миг, когда ломается что-нибудь еще, и заняться уже этим, и так без конца. Вот почему сейчас литература в основном, если почитаешь, она идет, как раз-два-три-четыре, и рассказывает, что случилось, как в газетной статье, без прилагательных, без длинных предложений, без приемов; они притворяются и, наконец, сами верят, будто так, как они увидели, и есть так, как оно есть, а на самом деле… ну, что случилось, когда вскрыли гроб Марии Стюарт? Обнаружили, что она приняла два удара мечом, один надрезал шею под затылком, а второй отнял голову. Но сказал ли про два удара хоть один очевидец? Нет… от этого дух не захватит, от рассказа о том, что и так знаешь, прозаического пересказа, словно условия и время, суть и движение всего есть тайны великой важности. Они пишут для людей, которые читают поверхностью разума, для людей с читательскими привычками, которые выставляют строжайшие требования, для людей, воспитанных читать о фактах, — которые знают, что будет дальше, и хотя! знать, что будет дальше, и злятся из-за сюрпризов. Важнее всего ясность и деталь, никакого ложного мистицизма, одних уж фактов хватает с головой. Но мы стыдимся тех, кто рассказывает слишком много, причем без сюрпризов. Откуда он знает, что произошло? если только это один небритый одинокий человек в лодке, сменяет «я» на «он», а как часто найдется одинокий человек в лодке — во всем этом… всем этом… Послушай, есть столько хрупких вещей, движущихся тебе навстречу, ты увидишь. Как когда человек входит в темную комнату, прикрывая пах руками и опасаясь угла стола, и… Да что там, сейчас всё вокруг нас — для людей, которые могут удержать равновесие только на свету, где они движутся так, словно ничто не хрупко, ничто не закалено возможностью, и вдруг бац! что-то ломается. Тогда приходится остановиться и снова собирать осколки. Но как было собрать никогда не получится. Останавливаешься, только когда получается, и обнажаешь вещи, и оставляешь в пределах досягаемости, и сами собой появляются другие, и ломаются, и даже тогда можно отложить осколки вне пределов досягаемости, чтобы потом вернуть и показать их, собрать чуть иначе, — может, чуть крепче, — пока снова не разобьешь и не соберешь осколки столько раз, что получишь цельную вещь во всех ее измерениях. Но дисциплина, деталь, это просто… иногда это накопление невозможно выдержать.