— Ничего, продолжай, сказала она, зачарованная.
— Ничего, я просто хотел сказать… тот пассаж в «Парадоксах» Цицерона, где Цицерон не признает заслуг Праксителя, кроме как в удалении избыточного мрамора, пока не находилась истинная форма, всегда существовавшая внутри. Да, это эм-м… мастера, которым не приходилось придумывать, которые знали, как… э-э… выглядят формы, и эм-м…
Ученик не бывает выше своего учителя; но, и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его{100}.
— Кто это сказал? спросила она после паузы, все еще не сводя с него глаз.
— Да, святой Лука. Он был святым покровителем художников.
— Был?
— Ну в смысле наверное все еще есть. Отто закрыл книгу и встал, поискав, куда ее положить.
— Это все? наконец спросила она.
— Что — все?
— О фламандских художниках?
— Ну Эстер, они мне нравятся, и… в смысле, дисциплина, внимание к детали, отдельные сознания в этих картинах, как бы… Пожалуй, это и сила, и изъян этих картин, тщательность, с которой они воссоздают атмосферу, и то, в смысле, художник вроде Мемлинга, который не щедр на намеки и догадки, но слой за слоем накладывает совершенство. Но, что ж, это как писатель, который не может удержаться и не уделять мгновению столько же внимания, сколько и часу.
— Отто… Она встала и подошла к нему.
— Но Бог уделяет мгновению столько же внимания, сколько и часу, отрывисто выдавил Отто, словно защищая себя — или кого-то очень близко. Она стояла перед ним и что-то жалобно искала в его лице.
— Эстер…
— У тебя не найдется сигареты? спросила она, отступив. Он засуетился и дал одну, закурил ей, потом достал пачку и вынул одну для себя.
— Эстер, слушай, что-то не так? спросил он, когда она села на диван и стала листать книгу, не глядя на слова.
— Ничего, просто становится… Не знаю, сказала она и вздрогнула, глядя на страницы, проводя большим пальцем по строчкам, словно искала ответ там. Он стоял над ней, пуская дым, словно сигарета — само по себе занятие, пока она не сказала: — Вот замечательный пассаж, это что-то из Кэтрин Мэнсфилд, ее рецензии. Она подняла книгу, и он взял ее так, словно сам может найти в ней какую-то разгадку. — Какая жалость, такие замечательные слова запрятаны в старой рецензии.
— Да, сказал он алчно и перечитал. Достал карандаш. Она заметила книгу в его кармане и спросила, что это.
— Спиноза, ответил Отто, вынимая ее. — Спасибо, что напомнила, он одолжил мне ее уже давно и как раз спросил, не могу ли я ее занести.
Эстер полистала страницы. — Ты дочитал?
— Что ж, в смысле на самом деле не совсем. Мы однажды разговаривали о quidditas, и он…
— О чем?
— Quiddiras, что такое вещь, вещь в себе, и он сказал, Кант говорит, мы не можем знать…
— Вы только об этом говорите? Quiddiras, философы…
— Но Эстер…
— Он не рассказывает о себе?
— Что ж, в смысле, в каком-то отношении он всегда рассказывает о себе, но он, ну знаешь, например, когда он сказал: Но разве не все мы пытаемся разглядеть что-нибудь в темноте? В смысле… ну знаешь.
— Знаю, сказала она, вперившись взглядом в свои руки. — Но должен же он сказать что-нибудь обо мне?
Отто стоял, глядя сверху на ее волосы, на ее плечи и голый изгиб шеи. Он рассмеялся — хлипкий, нервный и заговорщицкий звук; а когда заговорил, его голос натянулся от небрежности еще сильнее. — На самом деле сегодня он сказал, что иногда чувствует себя гомункулом, которого сделал э-э, забыл, которого сделал греческий бог огня, а потом эм-м другой бог раскритиковал, потому что в нем нет окошка, чтобы они видели его тайные мысли. Она не шелохнулась, и, когда она продолжала молчать, Отто повторил свой нервный смешок. — В смысле, он не имел в виду ничего такого, знаешь… Что?
— Знаю, повторила она шепотом.
— Он не хотел сказать…
— Знаешь, на что это похоже?
— Что на что…
— Знаешь, на что это похоже? Жить с таким человеком, жить с ним, знаешь, на что это похоже? Знаешь, на что это похоже, быть женщиной и жить с ним?
— Но Эстер…
— Входить в комнату — и видеть, как он таращится, не моргая, просто таращится, не безумно, а просто сидит и смотрит? Вчера вечером он сидел там, вот так, и музыка по радио, я все еще слышу голос диктора, такое он принес облегчение, играла сюита № 1 до мажор Баха, и потом он только сказал: такая точность. Такая точность.