— Но это же правда, это… Отто сел рядом на диван.
— Да но это не по-человечески… Он положил свою руку на ее. — Так жить нельзя, сказала она тем же глухим голосом, ее рука — мертвая под его ладонью. — Это не… чего удивительного, что у него звон в ушах? Этот сои о его странном, этот его проклятый, проклятый сон? Что после часа молчания он может сказать: Если я чего не выношу, так это сырости… И все, он над этим трудился целый час. Странно? что он может выпить пинту бренди и остаться как был. Ничего не происходит. С ним ничего не происходит, только моргает еще меньше. Да, это… я мастер разом двух работ, без зерен сеял огород…
— Эстер, не стоит настолько…
— Как из зерна пошел побег, / С виду будто выпал снег.
— Слушай, это закончится, сказал он, взяв обе ее ладони. — Он не может вечно продолжать вот так.
— Я знаю, сказала она, двигая своими ладонями в его. — Спит, вцепившись обеими руками в горло. Я нахожу его таким, когда просыпаюсь ночью, спит на лице с обеими руками у горла. Я их убираю, а когда возвращаюсь, возвращаюсь из туалета, он уже снова лежит так же. Или вскакивает с постели посреди ночи, босой, и возвращается, бормоча что-то на греческом, извиняясь, он ходил найти слово аккузатив. Нет, нет, ссоры? Мы даже не ссоримся, он уходит в свою студию и там продолжает спор один, я слышу его за дверью, ответы мне. Будь все это проклято, эти формы и ароматы, услышала я его однажды ночью, и жена, сказал он, дрожит перед всем, что не происходит, плачет по всему, что мы никогда не потеряем. Они правда знают друг друга, что-то дают друг другу? или же их объединяет только этот… только этот заговор против реальности, который они хотят разделить со мной?
— И… что потом? спросил Отто, когда она замолчала, ее руки замерли.
— Он сказал: Можно изменить линию, не прикасаясь к ней. Она молчала, пока Отто не начал перебивать, потом: — Она удивляется? я слышала его. Почему, мне ей надо объяснять почему, Боже правый обязательно пользоваться словами, когда я с ней разговариваю? Она удивляется мне, когда входит? когда утром просыпается и видит меня рядом? Она никогда не удивляется. Везде, сказала Эстер, медленно поднимая взгляд, — и всюду, и тут ее взгляд уцепился за блестящий журнал на низком столике, — даже там. Там рассказ о девушке, которая едет в Испанию, на Страстной неделе встречает мать своего бывшего возлюбленного, потом однажды ночью, когда видит процессию с плачущей Девой, встречает бывшего возлюбленного с его женой, той девушкой, что отняла его у нее, и прощает ее.
— Да, но это звучит…
— Но все, что смог сказать он: Какая… какая паршивая сентиментальность, я все еще слышу его голос. Какая вульгаризация такого величия, как Страсти, вот что случается с великими чувствами, вот как они паршивеют, опущенные на самое дно, где чувства дешевы и взаимозаменяемы. Было ли в истории хоть что-то более изысканно личное, чем скорбь Девы по Сыну?
— Но Эстер, разве ты этого не замечаешь? Разве не чувствуешь, как-как мы все оскверняемся, из-за…
— Ты не понимаешь, что я его люблю? воскликнула она. — Думаешь, есть что-то более… изысканно личное, чем… это для меня?
Она неожиданно положила голову на колени Отто, и тот, глядя на нее, пригладил ее волосы. — Эстер, прошептал он, — Эстер…
— Когда он говорит, снова начала она, так же внезапно снова сев, — если что-нибудь, если я… если мы говорим о детях, и он так удивленно смотрит, а потом… однажды, однажды он сказал: Дочь, дочь? сказал он, дочь! и сказал… Не помню, и потом все пропало, потом все, о чем мы говорим, просто пропадает, просто… Он учился на священника. Ты знал? Чтобы стать священником, он тебе никогда не рассказывал? Он, и потом я об этом говорю, я говорю об этом, и спрашиваю, почему тогда не стал? Почему ты не священник, если ты он! потому что, потому что я хочу, чтобы он… хочу, чтобы он…
— Эстер… Отто потянулся ее обнять, но она отстранилась.
— А потом он, словно это самое реальное в мире, говорит, потому что я должен бунто… я должен верить в свое искупление именно так, потому что должен верить, что я тот, за кого умер Христос.
Отто достал сигарету. Закурил, вынул изо рта и быстро сказал: — Мне жаль. Будучи человеком несветским, он смутился из-за слова «Христос».
Она забрала сигарету из его вытянутых пальцев. — Тебе не надо извиняться, сказала она. — Мог бы хотя бы притвориться, что закурил для меня.