Он улыбнулся, наклонился к ней. Но из-за его улыбки ее собственная вдруг стала менее реальной, менее улыбкой, когда от нее отлила жизнь, хотя сама она осталась приклеенной к губам; затем губы снова открылись, и улыбка исчезла. Эстер встала, прочь от него, затягиваясь, и Отто достал еще сигарету. — Для женщины, сказала она, — думаешь, для женщины это просто? Она повернулась к приоткрытой двери студии. — Реальность! Он говорит о реальности, отчаянии. Он не думает, что я в отчаянии? Женщины могут отчаиваться, но не понимают отчаяния. Отчаяние как начало, сказал он мне. И это. И это. Она обернулась к Отто, который сидел с неловким видом и так же быстро поднес сигарету к губам. Ее висела забытой в руке, пуская дым по запястью. — Просто быть женщиной, знаешь, через что проходит женщина? Не знаешь, но можешь? Можешь представить? Просто пытаться поддерживать жизнь, просто… Мужчина делает, как пожелает. О да, мужчина! Но женщина не может даже одна войти в бар, не может бросить все, купить билет на корабль и поплыть в Париж, если хочется, не может…
— Почему? спросил Отто, вставая.
— Потому что они не могут, потому что общество… а кроме того, физически, думаешь, просто быть женщиной?
— Нет-нет, нет я так не думаю. Отто отступил, словно ему угрожали. — И знаешь, что самое худшее? продолжала она. — Знаешь, что самое тяжелое? Ожидание. Женщина всегда ждет. Она… всегда ждет. Он сделал шаг к ней, когда Эстер двинулась к двери студии. — Помнишь, однажды, когда ты с нами только познакомился? спросила она, — когда ты был с… ним, и увидел картину, женский портрет, гм сказал, он довольно красив: женщина смотрит куда-то мимо тебя, руки сложены на груди, закрываясь от тебя, она держит кольцо…
— Да, да помню, сказал он с облегчением от спокойствия в ее голосе. Это… эм-м, Лоренцо ди Креди, хотя он сказал, как картина это…
— Хочешь увидеть портрет его матери? резко спросила она.
— Я помню, он говорил, она напоминает ему о матери, из-за рук или чего-то такого.
— Хочешь ее увидеть? с вызовом бросила она. — Да, видимо, она была очень красивой женщиной.
— Правда? В смысле — там есть ее портрет?
Эстер стояла, положив ладонь на ручку двери, но дальше не двигалась. — Он начал его пятнадцать лет назад. Он просто висит, добавила она глухо.
— Ну… Отто отступил. — Нет, не утруждайся, неважно.
— Неважно! Он не может написать меня, из-за нее мы не можем путешествовать — в Испанию, потому что она там. Эстер повернулась к темному дверному проему. — По ночам, ночь за ночью он работает там. Работает? повторила она. — Он там, ночь за ночью. Эта музыка, ночь за ночью. Она вглядывалась внутрь. — И слышать его Проклятье! проклятье! О, просто разговариваю сам с собой, говорит. Да. Он и сейчас там.
Отто подошел сзади и взял ее за плечи. — Эстер, сказал он, не отпуская. Потом она закашлялась из-за его сигареты под носом. — Я тоже работаю по ночам, сказал он, пытаясь рационально привести ее в чувства.
— Это все безумная кальвинистская секретность, грех…
— Эстер это не секретность, повсюду тьма, как и позднее время. В смысле, по ночам я привыкаю к себе, иногда это происходит совсем не сразу. Первым делом с утра я чувствую себя каким-то расплывчатым, но к полуночи ты уже доделываешь все, что надо было сделать, в смысле, вроде встреч с людьми и, ну знаешь, оплаты счетов, и к ночи с этим покончено, потому что если не покончено, то в такое время с этим все равно уже ничего не сделать, и потому ты один и перед тобой только по-настоящему важное, после целого дня ты можешь как бы взять все, что произошло, и осмыслить в одиночестве. В смысле, до наступления ночи я сам никогда не знаю до конца, кто я, добавил он.
— В одиночестве! Она сдвинулась с места — достаточно, чтобы он ее выпустил.
— Какой-то странный запах, сказал он, постоял неуверенно, потом сделал шаг внутрь, словно отпустил Эстер по собственной воле, увидел на полу бумажку и поднял, словно за ней-то и вошел. — И в смысле, такие вещи, сказал он, показывая, — всякие магические диаграммы, и символы, и штуки, которые он рисует…
— Это, сказала она, взглянув, — это просто этюд перспективы.
— Да, но, если присмотреться, разве не задумываешься о…
— Это ерунда, это просто этюд перспективы. Маленький х — исчезающая точка.
— Да но, в смысле, сегодня мы говорили об алхимии, и о таинствах, об искуплении материи, и что это не просто создание золота, попытки создать настоящее золото, но что материя… Материя, он сказал, материя была роскошью, наша великой роскошью, и что материя, в смысле искупление…