Отто вошел и тихонько прикрыл за собой дверь раньше, чем что-то услышал; даже потом он с трудом разбирал слова. Он неловко стоял, глядя вокруг, на полуоткрытую дверь студии и в сторону от нее. — Как глаза на лепестках цветка в руке святой Луции на той картине Феррары… услышал он довольно отчетливо и посмотрел на свои часы. Снова взглянул на полуоткрытую дверь. — Как распухшая сова… глядящая на святого Жерома…
Отто уже повернулся уйти, но не успел сделать и шагу, как за ним хлопнула дверь студии. — Эта проклятая дыра в стене, услышал он и повернулся.
— Ой, я просто… в смысле я просто…
— Я не слышал, как ты вошел.
— Прости, в смысле… Я просто как бы вошел.
— Я… я как раз уходил. На прогулку, уходил на прогулку.
— Это… ну в смысле, я только что с улицы, и в смысле похоже, что собирается дождь.
— Да. Что ж ты… ты оставайся и почитай, если хочешь. Здесь есть… книги, сказал он, показывая. — Вот. Ты же читаешь по-французски, да?
— А?., а да, сказал Отто, — конечно, я…
— Вот. Держи. Оставь. Читай. Он взял, будто откуда ни возьмись, маленькую книжку с дважды сломанным корешком, тонкой кожаной обложкой, отходящей по краям от картона, оливково-зеленого цвета, почти целиком покрытой свитками и флер-де-лисами в золотом тиснении.
— Adolphe{104}, прочитал Отто на обложке. — Я вряд ли…
— Это роман, сказал он, — хороший роман. Почитай.
— Что ж спасибо, я…
— Я… тогда на прогулку.
— Ты не против, если я присоединюсь? спросил Отто.
Он не удивился, увидев Отто; но удивился теперь. Стоял, с руками по бокам, сжимавшимися и разжимавшимися впустую.
— Я… в смысле, я не хотел бы… ну, знаешь, я… Пока говорил, Отто убрал Adolphe в карман пиджака. — Я…
— Ну, тогда идем.
По дороге к парку Отто сказал: — Ты выглядишь уставшим.
— Да?
Отто повернулся к нему, словно ответ к тому располагал или что-то подобное позволял, поскольку уже два квартала Отто наблюдал краем глаза, ожидая в лице рядом каких-нибудь изменений, но даже сейчас, когда с уст сошел единственный слог, это лицо снова замкнулось в выражении сосредоточенного отсутствия, не терявшегося даже при вторжении удивления, категоричного замешательства, которое на тот миг словно бы опустошило его еще больше.
— Да, сказал Отто, — я понимаю. В смысле, когда сам подолгу работаю взаперти, в смысле работаю над своей пьесой дома, становится… в смысле, я становлюсь… в смысле, через какое-то время она уже какая-то не такая.
Да-да. Могу представить.
Хотя интонация ответа была рассеянной, Отто, ободренный, продолжил — и как раз тогда отвернулся от того, что никогда не забудет, от мелочи, как он будет себе твердить, не имеющей ни малейших значения или последствий; и все же он запомнил его неудивленным, с опущенной нижней губой, обнажавшей нижние зубы, пока сам Отто говорил и договаривал. — В смысле, чтобы пытаться расставить все по своим местам, надо так много… ну ты знаешь, в каком я смысле, в смысле, ты сам мне об этом рассказывал, но… ну, ты действительно многому меня научил.
— Правда?
— Да но, ну в смысле знать столько, сколько знаешь ты, наверняка…
В смысле, ты теперь уже правда можешь делать все, что хочешь, в смысле, ты не чувствуешь себя ограниченным тем внутри себя, чего ты не знаешь, в отличие от меня. Отто договорил и теперь с тревогой ждал ответа; его не последовало, не считая звука, обозначившего, что можно не повторяться. Дальше они шли в тишине, но для Отто любая тишина была непростым состоянием, особенно противоестественная в обществе другого человека, будто ее нужно атаковать и разбить вдребезги — или по крайней мере тормошить, пока она не зазвенит. Наконец он сказал: — Мне было интересно, в смысле, ты сейчас в отпуске? Или просто как бы взял перерыв.
— От чего?
— Ну в смысле от работы, чертежей…
— Ах это. Это. С этим я закончил.
— Правда? Чудесно. В смысле, чудесно же, да? Судя по тому, что говорила Эстер, теперь ты сможешь… делать что хочешь.
Глядя только на лужи, бордюры и поблескивающий лед, они шли дальше. В пути до квартала, откуда они начинали, Отто посмотрел на часы полдесятка раз и добился только одного ответа, который теперь вертел в мыслях — не для того, чтобы немедленно понять, лицом к лицу, как есть, его или его источник, а примеряя получившуюся фразу к устам Гордона, чьей личностью, хоть он сам этого не знал — и не планировал, — однажды вытеснит себя. По пути он воображал Гордона в разных сценах, беседующим с разными персонажами, различавшимися только полом: — И если я никого не могу научить быть лучше, тогда чему научился я сам?