— Но… откуда вы знаете мое имя?
— Чем занимаешься?
— Я чертежник.
— И художник? Ректалл Браун посмотрел в студию — и снова на него, когда он подошел и сел на диван.
— Я… занимаюсь реставрацией.
— Я знаю.
— Знаете? Он придвинулся на диване, со стаканом между коленей, посмотрел на гостя и снова в сторону, словно что-то мешало его разглядеть.
— Ты на меня работал.
— На вас?
— Голландская картина, пейзаж, старый.
— Фламандский. Да, помню. Та картина могла бы висеть в любом музее…
— Она и висит. Одна рука с бриллиантами легла на другую. — По ней и не скажешь, что ее кто-то касался. Не сказал бы даже эксперт, без химического анализа и рентгена, о чем он мне сам и сообщил.
— Ну, я, конечно, старался…
— Старался! Ты чертовски хорошо поработал. Ректалл оглядел комнату с отстраненным любопытством, наконец поинтересовался о странном запахе. Поскольку линзы очков стирали фокус его взгляда, было трудно понять, куда он смотрит, но гость словно знал, что за ним наблюдают с выражением тревоги, почти недоверия — не к нему самому, но к легкости, с которой объяснялось все непонятное. Его расспросы были формальностью.
— Лаванда. Я иногда пользуюсь ей как медиумом. Запах, похоже, держится.
— Медиум?
— Чтобы смешивать в нем краски, рисовать.
— Ты много здесь работаешь, верно.
— Что ж, я… я занимаюсь кое-чем на дому. Чертежами, планами мостов.
— Нет же. Живопись, живопись, нетерпеливо сказал Ректалл Браун.
— Ах, это реставрация, это… латаю прошлое.
— Не пишешь? Свое не пишешь?
— Я… Нет.
— Почему нет?
— Я просто… не пишу.
Ректалл Браун наблюдал, как он утирает вспотевший лоб, быстро отпивает бренди. — Столько трудов, столько книг, так утруждаешься, только чтобы латать чужие работы? Почему никогда не писал ничего сам?
— Ну я писал, писал.
— Что случилось, продать не смог?
— Ну нет, но…
— Почему нет?
— Ну люди… критики… тогда я был молод, еще молод.
— Сколько тебе сейчас, под сорок?
— Сорок? Мне, сорок?
— Почему нет, выглядишь на сорок. Гость достал из кармана сигару и продолжил рассматривать мужчину напротив. — Значит, им не понравились твои картины. И что, критики подняли на смех?
— Ну они…
— И ты обозлился, что твой гений не оценили.
— Нет, я…
— И не смог заработать, вот и бросил?
— Нет, это…
— И решив, что годишься только латать чужие картины.
— Нет, проклятье, я…
— Не злись, я же только спрашиваю. Он развернул сигару, поднял к уху, покатал в пальцах, толстых, как она сама. — Не хочешь, чтобы я спрашивал?
— Что вы, спрашивайте. И я не злюсь, но, проклятье…
— Что, хочешь сказать, можешь больше, чем латать старые картины?
Он покатал сигару без звуков сухости, опустил, чтобы срезать кончик золотым карманным ножиком, и сунул в неровные зубы.
— Конечно могу.
— Но не будешь, потому что тебе не будут рукоплескать и платить большие деньги.
— Дело не в пом вовсе не в этом Это неважно…
— Неважно? Не говори, что это неважно, мальчик мой. Этого хотят все, сказал Ректал Браун закуривая. — Чтобы люди рукоплескали. Черт, в этом нет ничего странного.
— Но это все… сейчас не все так просто.
— Сейчас?
— В живописи, в сегодняшнем художественном мире…
— В сегодняшнем художественном мире? Сквозь дым показались в ухмылке неровные зубы. — Сегодняшний художественный мир происходит от слова «худо», ты же знаешь. Все знают, добавил он терпеливо и подождал, предлагая гнетущую тишину, принуждавшую к ответу.
— Как будто… сейчас нет направления для поступка.
— Безумие. Ты перечитал книжек. Дел хватает, если у человека есть то, что есть у тебя.
— Все не так просто.
Дым сигареты мешался с дымом сигары, и Ректалл Браун спросил: — Почему нет? и терпеливо улыбнулся.
— Люди реагируют. Вот и все, что они сейчас делают, столько реагировали, что разучились делать что-то еще, и… наконец не осталось места ни на что, кроме реакции.
— А ты тут сидишь со всеми детальками в руках. Нельзя, что ли, реагировать и все равно оставаться умным?
— Ну ладно, вот я сижу со всеми детальками, и они сходятся, всё сходится идеально, и что мне с ними делать, когда соберу? Вы же сами сказали, сегодняшний художественный мир…
— Сегодняшний? Может, ты неправильно собрал детальки.