— Конечно задумывался. Вдруг они встали лицом к лицу. — Это требует немало трудов.
— Трудов! А ты против труда? Ректалл Браун протянул свои тяжелые руки и взял ладони перед собой. — Есть ли у тебя хоть одно возражение из-за всей работы, что ты делал и не можешь делать, на которое нельзя дать ответ «Ты против труда»?
— Нет, кроме…
— Кроме чего?
— Нет.
Ректалл Браун отпустил его, достал из кармана новую сигару. Рот гостя словно был размером специально для нее, когда он ее развернул, отрезал кончик и сунул в зубы. — Критики будут очень рады твоему решению.
— Критики…
— Критики! Их хлебом не корми, дай открыть старых мастеров. Критики, которых можно купить, тебе помогут. Кого нельзя, те шайка бедных ублюдков, которые сами ничего не умеют и всю свою жизнь пакостят тем, кто умеет, если только это не старый мастер, мертвый вот уже пятьсот лет как. Они как старые девы, которые играют на грядке спаржи в салочки с приседаниями. Его смех излился изо рта и ноздрей тяжелым дымом. Потом он снял очки, глядя на потеющее лицо перед собой, и странное дело: его глаза, все это время как будто плававшие в расфокусе за тяжелыми линзами, сузились до колких черных точек и, как обнаженный клинок, мгновенно пронзали все, на что он их обращал.
Вернувшись одна, Эстер помедлила на пороге гостиной, но не слушая музыку, а принюхиваясь. Потом испуганно подскочила. — Я тебя не заметила, не заметила, что ты там стоишь. Снова принюхалась. — Странный запах. Все пропитал запах псины, отяжелевший от сигарного дыма. — Кто-то приходил? Она включила свет. — Что случилось, кто это был? Она встала посреди комнаты, снимая сырую шляпку. — Ректалл Браун? повторила она. — Да, я о нем слышала. Что же. Что-то ужасное. Она закашлялась и сняла шляпку. — Рада, что не помню, что. Пройдя по комнате, сказала: — Да что это за музыка?
Остановилась на пороге спальни. — Помнишь тот вечер? спросила она. — В том испанском ресторанчике?.. Постояла, глядя ему в спину, и наконец сказала: — О, ничего. Приложила руку к волосам. — Ничего, повторила она, поворачиваясь к спальне, — но ты мне больше нравился фламенко.
«Большинство имеет обыкновение делать украшения на стене золоченым оловом, т. к. это дешевле. Я, однако, даю тебе такой совет: старайся всегда украшать чистым золотом и хорошими красками, особенно в фигуре мадонны. Если же ты захочешь возразить, что бедному эти расходы не по силам, я тебе отвечу: если ты работаешь хорошо и отдаешь своим произведениям нужное время и работаешь хорошими красками, ты достигнешь такой славы, что богатый тебе заплатит за бедного и твое имя станет в области живописи столь известным, что тебе заплатят за фигуру два дуката, а другому — один. И ты достигнешь своей цели, потому что верна старая поговорка: „велик труд — велика награда"»{111}.
— Что ты такое читаешь?
— Не знаю, сказал Отто и закрыл Libro dell’ Arte, уставившись на потертый корешок перед тем, как отложить. — Что-то его.
Зазвонил телефон, и, пока она ушла отвечать, он подошел к зеркалу, повешенному в гостиной по его предложению. Он слышал голос Эстер из спальни, куда она перенесла телефон. — Да, да, но… Не знаю. Сказать по правде, уже… прошло много времени с тех пор, как я сама его видела. Но… что? Ну, кажется, он снял какую-то студию на юге города, на западной стороне. Кажется, Горацио-стрит. Что? Ой. Не знаю. Сказать по правде, честно не знаю.
— Кто это был? спросил Отто, отскакивая от зеркала, когда она вернулась.
— Какой-то Бенни, кто-то из его конторы пытается дозвониться до него уже несколько месяцев.
— Забавно, верно, сказал Отто, глядя в пол. — В смысле, странно, без него.
— Никуда сегодня не хочешь? Мунки приглашали нас выпить.
— А ты хочешь?
— Если хочешь ты.
— Ну, я, у меня еще есть работа.
— Я думала, ты закончишь пьесу к концу апреля.
— Ну так и есть, как бы.
— Может, что-нибудь с ней сделаешь?
— Ну она не то чтобы… она готова, она не разваливается, но… как будто ничего не значит. Но мне надо что-то сделать, сказал он, схватившись за подбородок. — Мне надо раздобыть денег. Они оба молчали. Отто подошел, взял журнал и сел рядом с ней. Журнал назывался «Собачья жизнь». — Что это здесь делает? спросил он рассеянно.
— Это, это он когда-то приносил, когда мы говорили насчет детей. Ох, иногда он был таким… Ой!..
— Что случилось?