— Вчерашний сон, только что его вспомнила, сказала она. — Сон был о моей сестре Роуз, мы пускали змеев на пустыре, как раньше, и там были какие-то мальчишки со змеем с битым стеклом по краям, и они срезали наш змей прямо с неба.
— Вроде не так уж и страшно.
— Это было ужасно, это… Отто прижал ее к себе и закрыл рот своим. Наконец она сказала: — Сделаешь мне одолжение?
— Побриться перед тем, как лечь?
— Откуда знаешь?
Позже он окликнул из ванной: — На зеркале сушится платок, мне можно снять и сложить? Он уже высох… Эстер? ты слышишь? Платок?..
— Да-да, воскликнула она внезапно, потом взяла себя в руки. — Да, снимай. Она взяла пиджак Отто с дивана и подошла к ванной, откуда слышался звук электрической бритвы.
— Ничего, если буду пользоваться этим?
— Ну, да. Да, конечно. Я только рада.
— Тут есть опасная бритва, повернулся он с жужжащей в руке машинкой к ней, стоявшей в дверях с его пиджаком, — но я не уверен, что с ней справлюсь.
— Знаю, сказала она. — Странно. Что он ее оставил. Потом она пошла вешать пиджак. — Что за книга у тебя в кармане? окликнула она.
— Эта? Отто пригнулся рассмотреть себя в зеркале. — Это роман, французский роман, он мне его когда-то дал.
— Ты дочитал?
— Ну, я… Еще не совсем. Это… я… О, к слову, я нашел в нем бумажку, должно быть, это он писал еще в детстве. О том, что сотворенный мир работает, чтобы добиться освобождения от тщеты времени, о том, что, мол, природа трудится ради великого искупления. Похоже на проповедь.
— Проповедь его отца, сказала она, повесив пиджак, когда Отто вошел и сел на кровать.
— Но она как бы ничего. Даже для проповеди, сказал он, сняв ботинок, и еще сидел с минуту, глядя на него.
Стояла темная ночь, особенно для весны, или так уж казалось в нижнем Вест-Сайде, у реки, где освещения мало, а воздух день и ночь наносит сверх городской квоты черную сажу с железной дороги и кораблей на воде. Звуков было немного, ведь чем позднее час, тем реже шум распутных обстоятельств, житейский шум случая, беспечный шум происшествий; пока в отяжелевшем от сажи воздухе не поднимаются лишь звуки нужды, отчетливые и неизбежные, ранее с такой готовностью спутанные теми, кто теперь ретировался из темноты и спал, дожидаясь рассвета.
Но сейчас в небе еще ни намека на рассвет — в его отсутствие есть лишь химера, в действительности страшная одиночеством, и даже она, отринутая, ушла в землю, унося с собой то вещество, из которого в итоге состоит все, первоматерию, чтобы спасти ее от сговора земли, воздуха, огня и воды, заточающих ее здесь в низменном. «Ах, люди, в камне дремлет для меня образ»{112}, говорил Заратустра, готовый оставить его заточенным не больше тех, кто с тех пор ушел в землю, разочарованные? или же удивленные? вымыслами, и последователей, призвавших их обратно, — посредников, требовавших от них опосредованного удовлетворения в жизни, за которое они страдали в уединении смерти.
Порой его видели ночами блудные пьянчуги и любопытные соседи, у доков, и у боен в квартале оттуда, за сбором досок от переломанных ящиков для растопки камина, рассевшегося в конце полуподвальной комнаты. Бенни медлил у каждого подъезда в поисках таблички с именем и не мог его найти. Затем увидел силуэт, узнал за квартал и побежал к нему, схватить за руку и остановить раньше, чем тот войдет в одну из дверей и исчезнет. Слава богу, нашел! сказал Бенни, поймав его под уличным фонарем с поломанными досками под мышкой. — Где ты пропадал? Прошло столько месяцев, мы не видели тебя в кон горе столько месяцев.
Бенни был суетливым человеком в сером фланелевом костюме, однобортном, с трепетавшим на ветру шелковым фуляровым галстуком, сигаретой в руке.
— Что случилось? Что ты делаешь? Ты здоров? Выглядишь хорошо, лучше, чем я тебя помню, но погоди, погоди…
— Но погоди, погоди минутку, послушай ты меня, а… ты делал чертежи, делал еще?
— Чертежи мостов… ты что, меня не узнаешь? Чертежи мостов, мне нужен еще один, сейчас нужно сдать еще один.
— Но слушай, знаю, я сам почти не понимаю, что несу, но слушай. Нам сейчас заказали еще один, очень важный, и, если я принесу тебе место и модель, ты сделаешь?
— Но послушай ты меня. Я уже месяцами ничего не сдавал. Один раз. Послушай, я сдал свой чертеж — и меня подняли на смех, на смех, приняли за шутку, сказали: Ты же не серьезно Бенни? После виадука-то Купер-Сити? и моста в Фоллен-Арк-Гэп? Ты же был гений, Бенни, что с тобой случилось? Погоди, послушай ты меня, слушай, только еще один. Слушай, старик Джей Дабл Ю помер в прошлом месяце, ты знал? Помер. Ты не понимаешь? Я могу стать вице-президентом, мне больше в жизни не придется делать чертежи, вице-президентом по проектированию — и я могу. Я могу. Ты знаешь, что я могу. Но все зависит от этого, все зависит от этого нового заказа, чтобы было что им показать.