Городок вокруг массы церкви выглядел бренным, аляповатым и беспорядочным, словно рассосется без этого веса, разбредется и потеряется в зеленых холмах.
Белый корабль скользнул от пирса, прочь от черных, бурых и коричневых воздетых лиц, от рук, тянущихся за последней брошенной монеткой и немногих поднятых в прощании. Вода была мелкой и прозрачно-зеленой. Понемногу отпустил жар суши, и двое стояли на палубе у поручней, в отдалении друг от друга, глядя, как здания утрачивают форму и становятся пятнами красок, пальмы утрачивают свое величие и растворяются в тяжелой зелени. Гавань лежала спокойно, ничего не двигалось, потерялись ее звуки и крики: остался лишь гул корабля, уверенно идущего по воде, что становилась все синее и синее. Отто, выйдя на нос, забирал с собой солнце этой пропащей страны.
Он достал из кармана футляр, открыл и впился зубами в дрожащую нижнюю губу, когда встряска корабля ударила под руку поручнем и отправила темные очки в золотой оправе в белую пену. Он стоял, крепко стиснув опустевший футляр, и смотрел туда, где нос разрывал воду, словно их еще можно было спасти.
— Какая жалость, произнес рядом веселый голос — люто порозовевший от солнца американец. — Похоже, хорошие были очки. Отто закрыл футляр и убрал в карман. — Почему бы не выкинуть и футляр? спросил его свидетель.
— Еще для чего-нибудь пригодится, сказал Отто угрюмо, в оправдание.
— Таблетки носить? спросил путешественник и снова рассмеялся. — Адская жара, не правда ли. Еще остынет, когда мы отойдем подальше.
— Возможно, сказал Отто и ушел на корму.
Зеркало в его каюте было меньше, чем хотелось бы, обрамленное деревом под толстым слоем зеленой краски. Он взглянул на багаж. Все на месте, с привязанными к ручкам ярлыками «Нужно на борту». Потом подумал взглянуть на свои ногти. Не как мужчина — сложив пальцы к ладони, — а как женщина, с тыльной стороны, когда они любуются тонкой красотой пальцев. Отто полюбовался темной натянутой фигурой ладони, забыл посмотреть на ногти и посмотрел еще раз (сложив пальцы к ладони). Его тут же озаботило, что придется скрыть такую красивую руку бинтом. Впрочем, рана могла прийтись на запястье: в таком случае белая марля превосходно ляжет вдоль основания ладони, оттенит темную длину пальцев, словно женскую вечернюю перчатку. Он проверял, что взял две лишних пачки «Эму», которые будет предлагать (пред почтительно — дамам) с небрежным равнодушием к удушающему дыму Подумал, не распаковать ли чемоданы, но торопиться было некуда. Сделанная им самим повязка лежала на маленьком чемодане. Вечером еще будет время снова ее примерить, решить, где будет бинт, где была рана.
Солнце опускалось к морю, его краснота усиливалась в спешке про пасть, словно за ним гнались. Суша осталась далеко позади — расплывчатая дымка за медленно изгибающимся следом корабля, уже бурлящим от мусора белым шлейфом, где ныряли и поднимались белые птицы. Отто ничего этого не видел. Он начал было приклеивать на стену итальянскую картину («Женщина в можжевельнике»), вспомнил слова Джесси, поежился, передумал. Вспомнил о кошельке и прижал его под пиджаком запястьем. Волосы, как и ногти, отросли как раз нужной длины. Усы, редкие и золотистые, — тоже. Он затянул узел галстука и одернул полы пиджака. Закурив новую сигарету, выпустил идеальное кольцо в твердую поверхность зеркала, к которому оно пристало, разрастаясь и утончаясь вокруг отражения его навязчивого лица.
Вверх вдоль побережья Нового Света полз по своему курсу корабль с десятью миллионами бананов, и отбросы вокруг него разоренно колыхались с каждой минутой все сиятельней, когда по правому борту взошла с непринужденным лукавством луна, не стыдясь стигм, оскверняющих ее лик, который она показала из студеных туманов Большой Ньюфаундлендской банки джунглям Бразилии, где вдоль Рио-Бранко ее знали как девушку, любившую своего брата-солнце; а солнце, подозрительное, схватило ее в злой страсти, мазнуло обугленной ладонью по лицу, оставив следы, что метили ее и метят до сих пор.
V
Америка — страна молодых{122}.
— Ничего, сказала Мод Мунк.
— Ничего? переспросил Арни Мунк.
— Ничего, подтвердила она, бросая в стакан кубики льда. — Все то же самое. Задавали те же вопросы, которые задают вот уже три года. Была ли я в сознании после аварии, и если нет, то как могла сообщить об этом полиции, и болела ли у меня спина тогда, и если да, то почему этого нет в больничных записях. Потом мой врач спорит с их врачом, и мой юрист спорит с их юристом, а водитель моего такси уже переехал в Детройт. Лучше убирай куда-нибудь туфли, когда разуваешься.