— Слушай, Ансельм…
— Эй Стэнли, поди-ка, хочу тут кое-что тебе показать, окликнул Ансельм, и Анна повторила: — Оставь его в покое, а Стэнли проволновался к ним. Отто разгладил усы кончиком пальца.
— Что читаешь? Ансельм забрал книгу из-под мышки Стэнли. — Мальтус, Господи. Хочешь, чтобы тебя отлучили, таскаешь его на людях? Дальше пойдешь торговать презиками на улице.
— Мальтус не рекомендует… их, когда говорит о нравственном само-воздержании…
— Нравственное самовоздержание! рассмеялся Ансельм, размахивая своей желтой книгой. — Если ты думаешь, что Церковь не передумала бы насчет контрацептивов, владей она акциями акронской резины!.. А сколько, по-твоему, у них недвижимости в нашем борделе мира? Вот, лучше почитай вот это, продолжил он, открывая «Жюстину», — тут есть один тип, тебе понравится, звать Роланд, у него есть распятье с девушкой лицом к…
— Слушай, Ансельм, начала Анна.
— можно «прятать колбасу»…
— Я слышал, ты продал очередное название книги, перебил его Стэнли.
— «Кроме измены», пятьдесят баксов. От Матфея девятнадцать, девять, «Кроме ее измены…»
— У меня трудности, с названием, соврал Отто.
— Роман?
— Нет, как раз дописал пьесу. Я назвал ее «Тщета времени».
— Безвкусица, прокомментировала Анна. — Какая паршивая вечеринка.
— Но это из проповеди…
— Арахисовое масло, Господи. В Нью-Йорке каждый день съедают пятьдесят миллионов фунтов еды, а мне что достается? Арахисовое масло.
— Нравится картина? спросил ее Стэнли.
— Композиция хорошая. Максу дастся композиция, дается успешно, но он все равно работает так, будто у картины оргазм, ему пора бы запомнить, что важно не только пережить опыт, но и знать, как с этим опытом обращаться… какого черта ты там куришь? закашлялась она, глядя на сигарету в коричневой руке Отто.
Стэнли повернулся и робко спросил: — И, Ансельм? чем ты сейчас занимаешься?
— Прибиваю ручки к туалетным сидушкам для жопоруких критиков, сказал Ансельм, не оборачиваясь к нему, не сводя глаз с высокой фигуры, сутулящейся в зеленой шерстяной рубашке.
Отто откашлялся. — А та эм-м девушка на диване, она… вы ее знаете? Ансельм впервые посмотрел на него, и он добавил — В смысле, и откашлялся.
— Это Фрина. Ансельм заметил отсутствие реакции на лице Отто. — Фрина. Боже, не знаешь Фрину? Ты же вроде только что говорил о Праксителе.
— Ну, да но, в смысле, когда Цицерон говорит, что Пракситель, что Праксителю нужно только убрать избыток мрамора, чтобы достичь истинной формы, всегда существовавшей под ним, в смысле внутри…
— И достиг он Фрины. Никогда ее не видел?
— Видел что.
— Праксителевскую статую Фрины. Какого черта, по-твоему, пряталось в том куске мрамора, как не первоклассная блядь. Стоит теперь в Ватикане со всеми остальными первоклассными блядями. Я просто хотела быть Евой перед грехопадением, изобразил со всхлипом Ансельм, — Боже.
Стэнли не сводил глаз с пола.
Ансельм утер губы. — Вы посмотрите на Агнес, сказал он, — с ее увивающейся стайкой педиков. Господи. Он неопределенно глянул в ту сторону, потом повернулся к Стэнли. — Когда собираешься в Италию? резко спросил он и так же быстро развернулся к Отто, вскинувшему сигарету, как дымящееся оружие для самозащиты, но Ансельм всего лишь сказал: — Там одна полуразвалившаяся старая церковь, где он хочет сыграть на органе, хочет сыграть на их органе что-то свое. «Однажды за органом», эй Стэнли? Как там дальше, «усталая и неспокойная»{127}? И пальцы рассеянно бегут по… эй! Он ушел, за кем-то с бутылкой. — Напей-ка мне пива.
Где-то серьезный голос произнес: — Пожалуй, меня можно назвать позитивным негативистом. Где-то еще: — Конечно, он никогда не напишет новую книгу, его шкафы забиты под завязку книгами в разных обложках, и во всех обложках до единой — эта его книга. Из беседы о превосходной абстрактной композиции обособленных фрагментов Констебля раздался голос Аделин: — как геометрические тела Уччелло… Над ними молча висела «Душа рабочего», отказываясь говорить; хотя сам свинцовый сурик напоминал о мостах, возведенных возбужденными руками, непохожими сексуально на те, что теперь трепетали бокалами ниже, а пятна ржавчины — о натруженной тяжелой мужской спине меж балок, всем отличной от любых извивавшихся здесь. Несмотря на все брызги яркости, полотно казалось очень усталым, висело чуждым и забытым над унылым садом. Там-то Ансельм и остановился со стаканом в руке, другой потирая подбородок наждаком (№ 2).