Стэнли повернулся к Анне и спросил с заботой: — Но что же твоя картина?
— Забрали назад в понедельник.
— Забрали назад? переспросил Отто.
— Я взяла в прошлом месяце напрокат Модильяни, не могла заплатить еще за месяц и его забрали. Жить не могу без этой картины. Вешать негде, но я жить без нее не могу, она красивее моей матери. А им какая разница? Им главное — получить свои жалкие двадцать долларов.
— Но за такие деньги можно купить хорошую репродукцию, начал Отто, — Пикассо…
— Пикассо, он пишет как плюет.
— Ну, конечно… неловко сказал Отто, — и… В смысле, если художник гонится только за эм-м мгновенным эффектом…
— Некоторые из них решили убить искусство, сказал Стэнли тихо, глядя в пол. — А некоторых так будоражат новые форматы и новые формы, продолжил он, подняв взгляд между двух людей, кому говорил, — что они не успевают работать в уже существующих.
— Да, и когда они не изучают свои материалы…
— Или им плевать, просто плевать. Плевать. Они принимают историю как есть и… вытирают об нее ноги.
— А ты сидишь и пытаешься писать музыку, как Габриели.
— Если художник знает свои материалы и уважает их…
— О Боже, да о чем ты? перебила Анна. — Ерунда, которую сейчас покупают в тюбиках, — как узнать, что там наливают?
— Что ж конечно, согласился Отто, подвинув вспотевшую руку на перевязи, — в дешевом тюбике индиго может оказаться больше порошка, чем индиго, или никакой марены в розовой марене, но…
— Так, ну и в чем ты тогда винишь художника, если его подставляет предпринимательская система?
— Ну ты… в смысле…
Сегодня можно купить краски не хуже, чем когда-либо в истории, сказал Стэнли, — но есть особое удовольствие, когда сам толчешь свои, правда же, сейчас, когда все продается готовым, все автоматическое. Когда Генри Джеймс говорит, «успешно трудиться под гробовыми, косными законами…»{128}
— О, к черту Генри Джеймса… начала Анна и закашлялась. Отто снова курил. Повернулся к ее откровенно некрасивому лицу, словно обвиняя, что оно у нее такое нарочно.
— Конечно, когда Вейнингер говорит… начал он, но она отвернулась и направилась к подносу с крекерами.
— Ты художник? спросил Стэнли.
— Я? О нет, я просто, я писатель, драматург, как раз дописал пьесу.
— Я так решил по твоим словам.
— Что я драматург?
— Художник.
— Ну я, нет, на самом деле я бы сам тебя принял за… И, но чем занимается Анна?
— Вообще-то она мало чем занимается, признался Стэнли.
Позади них опустилось лицо, чтобы внести свой вклад: — Анна знает «Шум и ярость» наизусть.
— Шум и ярость? повернулся Отто.
— «Шум и ярость». Роман Фолкнера, ты разве не читал?
— Конечно читал, ответил Отто без секунды промедления.
— Анна знает его наизусть.
— И еще она рисует, сказал обвинительным тоном Стэнли.
— Рисует! Вы видели ее абстракцию по заказу Военно-воздушных сил? не унималось лицо. — Для психологического теста, чтобы отсеивать геев, — если ты гей, то не видишь на картине ничего, если нет, то видишь манду.
— Видишь что?
— А что, ты гей?
— Она писала натюрморты, выручил его Стэнли.
— Так долго писала, что фрукты сгнили.
— Но Сезанн…
— Теперь пишет пейзажи, но ей приходится везде вставлять телефонные столбы, чтобы была перспектива. Линейная перспектива.
— Как она живет, если не работает?
— Она говорит, работа — это смерть.
— На чужие деньги?
— Работа — это смерть. Она слишком сильная, чтобы попрошайничать. Но когда ей что-то правда нужно, это другое дело, мы все помогали, когда ей выбили передние зубы. Ее нынешние сделаны из целлофана. Она моется и стирается в женском туалете в подземке.
— Она очень… у нее есть цельность устремлений, слабо сказал Стэнли.
— Устремлений? переспросил Отто. — К чему.
— Просто… устремлений, сказал Стэнли, провожая взглядом их безымянного собеседника. — Мне пора, добавил он, нервно переминаясь с ноги на ногу, глядя на распустившийся цветок, чьи жеманные лепестки свернулись и пожелтели у белого спороносного плодолистика — Агнес Дей. Она зачитывала лимерик о Тициане, кончавшийся словами: — и была им растленной, чтобы рифмовалось с мареной.
— А кто она вообще такая? спросил Отто, когда их понесло в том направлении.
— Агент, литературный агент, ответил себе под нос Стэнли, и они наконец заполнили просвет в брючных кулисах вокруг нее. На миг воцарилась тишина: Агнес Дей и Отто мерялись загарами. Потом она сказала: — Я собираю членов для «Искусства за труд и демократию». Это партия, но без обязательств.