— Привет, сказал Эд. — Хоспади мы были в одном классе. Знаешь, а я тебе звонил пару месяцев назад. Нашел тебя в справочнике, когда приехал в Нью-Йорк, и позвонил. Ответил какой-то мужик. Он вроде бы знал тебя, но не знал, где ты.
— Должно быть, мой отец, сказал Отто.
На другом конце комнаты раздался грохот столкновения, Ансельм упал.
— В последний раз, когда я тебя видел, сказал Отто, — ты играл здесь в гольф, пускал мячики по Томпсон-стрит.
— Пьяный был, сказал Фисли, чей отец производил крейсеры. — Просто подвернулись под руку клюшки в машине.
— Что теперь поделываешь?
— Ни черта. Старик сказал, что отвалит мне десять процентов комиссии, если я продам какой-нибудь его чертов корабль, — думаю, просто подкалывает. Он хочет, чтобы я работал на каком-нибудь его заводе. Чтобы начинал с низов.
— А что с той девушкой, на ком ты собирался жениться?
— О Хо-спа-ди, устало сказал Эд. Тягучий выговор старой закваски избавил его от тяжести богохульства. — Решил, лучше напишу про нее книжку. Он был высоким складным мужчиной с очень маленькой головой, известной как университетский тип до тех пор, пока эти учреждения не сняли свои преграды, и теперь считавшейся проникшими туда хрупкими круглоголовыми неоспоримым доказательством вырождения расы.
— Наверное, все мы что-то пишем, весело сказал Отто. — Я как раз дописал пьесу…
— Че ты с рукой-то сделал? спросил Эд.
— Я был в Центральной Америке. Революция…
— Че ты туда ездил?
— Работал, но, когда началась революция, что ж, знаешь, это затягивает раньше, чем успеешь моргнуть. И видеть, как на тебя едет десяток полицейских, когда ты натянул струну пианино…
— Мистер Феддл, сказал Макс, — я так рад, что вы пришли. Вмешавшимся в разговор оказался пожилой человек, радостный, что пришел.
— Снова чувствую себя молодым, среди вас, сказал он. — И должен вам сказать, поскольку знаю, что вам это будет интересно. Мои стихотворения издадут.
— Превосходно. Поздравляю. Теперь вам и вашей жене будет намного проще. Она здесь?
Мистер Феддл вгляделся в комнату. — Была, пробормотал он, — была, уходя неверным шагом.
— Нужна только хорошая струна пианино…
— Ты говорил, что пишешь роман? спросил Макс Эда Фисли.
— Нет, сказал Отто, — пьесу. Я как раз закончил пьесу, в…
— Ее кто-нибудь видел? спросил его Макс.
— Нет, я… что ж…
— Я бы почитал, сказал Макс.
— Правда? Дай подумаю. Могу принести завтра. Это такая вещь — в ней нельзя быть уверенным без свежего взгляда, сказал Отто, объясняя свое внезапное обещание себе и им, как будто хотел показать пьесу Максу только из-за неуверенности в своих силах. И Макс улыбнулся Отто, словно очень хорошо его знал и часто видел в другой части джунглей.
Через дым просочилось пение. Певец пел не для собравшихся, а для себя, словно в ободрение. Если и цвела когда-то на этом буром участке драная орхидея, то это был Хершел. Текст не менялся, но мелодии эти ограничения не касались:
— Меня ждет далекий Сиам, это так…. это так
пел он с пола, где сидел и играл со своими ступнями, как любой деревенский дурачок. Он не выбирался из своего угла с тех пор, как познакомил с блондинкой мисс Аделин Финг Макса, Анну и Стэнли, сочинив им имена на ходу. Эти трое сперва оторопели, потом — вознегодовали и возмущенно назвали Аделин свои правильные имена; так и не потрудившись перед уходом справиться о ее.
— Это так… (он был очень пьян), — это так…
Мисс Финг была на другом конце комнаты, так далеко от него, как только позволяло помещение. — Он уже не с нами, да? сказал Отто; и, когда они обернулись взглянуть, добавил: — Я бы сказал, он был латентным гетеросексуалом.
— Простите, сказала пожилая дама рядом с Максом. — Вы не видели моего мужа? Старый дурень наверняка напился.
— О миссис Феддл, нет, он вовсе не напился. Выглядел хорошо. Я очень рад слышать, что ваши дела идут на лад. Теперь жизнь для вас станет намного проще.
— Ну, сказала она устало, — публикация стоит денег, знаете ли. Она осматривала комнату, когда Отто отступил к книжному шкафу.
Среди незнакомцев Отто частенько брал книгу, от которой мог бросать взгляды и фиксировать окружение, притворяясь, что презирает его. Так однажды вечером он прочел семнадцать страниц «Всеобщей пчелиной благодати» Фомы Брабантского. Теперь поймал себя на том, что таращится в Роберта Браунинга: