— Кто-то так же-сток, что еще нас не представил, сказал хозяин твидовой руки. Отто высвободился и снова тронулся в путь, когда кто-то в другом кружке сказал: — Удивлен, что она влипла с этим в первый раз.
Через дым, через толкущиеся ягодицы и пустые слова он дошел. Она подняла глаза и улыбнулась. — Тебе что-нибудь принести? спросил он. Достал пачку сигарет и сунул последнюю в губы, сухие. — Прости, последняя, сказал он, с трудом закуривая, и потом в смятении: — Ой прости, надо было… Он стоял, показывая на нее дымящейся сигаретой.
— Я бы не прочь, сказала она.
— Но я… вот, бери. Он забыл свою небрежную позу, поднятые брови, смоченные губы, приоткрытые. Во рту пересохло, ладони взмокли от пота. — Прости. Давай принесу.
— Нет, кажется, у меня есть, сказала она и потянулась к своей сумочке на полу. — Меня зовут Эсме, сказала она ему, когда выпрямилась с сигаретой.
— О. Да? сказал Отто, силясь открыть маленький коробок одной рукой. Она помогла ему с огоньком, глядя в комнату за его спиной. Красоту ее больших глаз преувеличивали впадины тонкого лица, и тот образ, что он искал, растянутый на плаву на их поверхностях, утонул и пропал.
— Да. А тебя?
— Меня? А. Меня зовут Отто, сказал он. Отдать за лик тот юность, возраст, мечтой о нем занять, с ним встретить смерть…
— Но ты не присядешь?
Он сел.
Комнату наполнял дым, сухой выдохшийся дым, сохранявший в себе, словно паутина, насекомьи кадавры сухой шелухи слов, произнесенных и уже обязанных пропасть, — выдохи, сделанные, чтобы больше не вдыхаться. Но слова продолжались; и в коротких перерывах между сигаретами вновь вдыхались выдохи. — Не знаю, мне он сказал, что он негативный позитивист. — Ну а мне — что он позитивный негативист. — Между прочим, вы не читали «Наше контрацептивное общество»? — Дорогой мой друг, да я его написал, Господи ты Боже. Аделин прижал к стенке Эд Фисли, рассказывавший, будто беда Америки в том, что это матриархат без мифа об отчизне. Кто-то сказал: — Здесь никто не понимает Нью-Йорк по-настоящему. Это социальный опыт. Макс обсуждал ящики оргона с таким видом, словно прожил в одном таком всю жизнь. Бастер Браун приобнял Сонни Байрона, молодого негра, вроде бы потомка английского поэта, о ком в комнате мало кто слышал. Один полицейский спал. Второй стоял со стаканом и строил рожи в пустоту. Ансельм пробирался по стеночке, чтобы не потерять равновесие, к окну. Итальянский парнишка без подбородка стоял совсем один и глядел на картину. Чарльз был в ванной, обшаривал аптечный ящик. Анна разрывалась между интеллектом и чувствами: с одной стороны, она спорила, что Дэвид Лоуренс был импотентом, с каким-то юнцом с тенями для век, заявлявшим, будто в глубине души он «отъявленная дрэг-квин»; с другой — пыталась отбить Стэнли от Агнес Дей, где он сидел на подлокотнике ее кресла с впившимися в колено белыми кончиками пальцев.
— Иногда я представляю, каково шуйце святого Игнатия де Лойолы, сказал крупный швед чуть ли не в слезах.
— Детка, не трогай меня, сказал Хершел, — у меня бракафаллическая голова, и снова запел, опускаясь обратно на пол.
Ансельм сумел добраться до окна, открыл его и выполз на пожарную лестницу, помочившись в чей-то двор внизу.
Критик в зеленой шерстяной рубашке сутулился над поэтом и говорил: — Эти выскочки выпускаются из колледжа и думают, будто умеют писать романы.
Мистер Феддл надписывал форзац книги.
Вошел кто-то с манильским конвертом под мышкой, подошел к полицейскому, который строил рожи. — В вашей машине адски шумит рация, сказал он. Полицейский застегнул форму над обтерханным красным свитером и вышел. Потом вошедший сказал: — Снег идет.
— Хоспади, какие излишества, сказал Эд Фисли. Он только что рассказал Аделин, что буквальный перевод немецкого слова «жениться», freien, — «освободиться»; ибо кроме насущных целей она рассматривалась на роль персонажа в будущем романе. Этот гарвардец, так и не научившийся профессии, наблюдал за ней со снисходительным любопытством.
— Ты без руки, ты без ноги, Ура, ура…
пел прежний эскорт Аделин в дальнем углу с внезапным оживлением, словно только что узнал об этой песне.
(пел он в восторге от такой выдумки), и далее последовал непредсказуемый припев:
— Меня ждет далекий Сиам, это так…