Отпустило. Совсем отпустило - дракон, получив свою порцию эндорфинов, превратился в маленького пушистого котенка, мурлыкающего у меня на заднем дворе сознания.
Я вновь оглядел группу. Все молчали, отвесив челюсти, даже Адриано. Звуков избиения за гермозатвором слышно больше не было - ребята закончили.
- Хочу обратиться к титулярам, - произнес я. - К каждому из вас. Ко всем - меня ведь снимают, неправда ли? - Подошел к учительскому терминалу и написал кое-что пальцем на электронном вихре доски. - Помните это.
Развернулся, вышел. Сзади скулил майор в отставке Ривейро, и мне хотелось бы верить, что и он сделает кое-какие выводы. Что всё не напрасно. На «доске» же, как привычно на школьном сленге называют главный голографический вихрь передней стены аудитории, во всю ширь сияла надпись:
Nemo praeter te
* * *
Дальше все шло как в тумане. Паула меня куда-то тащила. Парней рядом не было - убежали, сзади шлатолько Селеста. Зачем, почему - не понимал, меня накрыл отходняк.
Наконец, оказались... Нет, не в четвертой оранжерее, превратившейся за сегодня в наш неформальный штаб, а «на улице», возле фонтана, перед главным входом. Здесь я умылся, намочив заодно и голову, и только после этого стало отпускать.
- Где остальные? - задал я главный вопрос. - Все убежали?
- Педро схватили, - покачала головой Селеста.
- Всё? - нахмурился я.
- Еще нас схватить пытались. Директор и трое охранников. Но ты зыркнул так, что не стали, побежали дальше, - поежилась она.
Угу, понятно, потому она и бежала следом. Без нас ее бы быстро «оприходовали»...
- Скажи остальным, пусть поднимаются к нам. Раз такая пьянка...
- Ясно, - кивнула она, отвернулась и тут же принялась что-то говорить по общему каналу. Что - я не слушал. Сел на парапет, угрюмо посмотрел на шлюз входа.
- Что теперь? - рискнула спросить Паула.
- Ждем. Спросила, как дела у девчонок?
Рыжеволосая кивнула.
- Нормально. Шкафчик открыли. Содержимое заявленному соответствует. Перепаковали его в сумки, если что, будут в вестибюле наготове.
Я кивнул - правильно, нечего тут светиться.
Через десять минут начали подтягиваться первые «гвардейцы», рассредоточенные по всей школе. Собралось уже человек пять, когда на горизонте событий показался Адриано собственной персоной.
- Шимановский, преподавателя зачем? Не слишком ли ты круто взял?
Он был один, и это удивило. Впрочем, я сам демонстрировал ему неприкосновенность.
- Это мои сложности, Манзони, - хмыкнул я ему в ответ. Я уже окончательно успокоился, пришел в себя, и теперь мозг лихорадочно работал в попытке найти оптимальный сценарий дальнейших действий. Да, часть плана я выполнил, титуляры восстали, причем сами, уверенные в отсутствии моей поддержки, но проблема с заданием королевы оставалась. И решить ее сложнее, чем поднять на бой и так готовых к этому горячих парней и девушек.
- Я не коверкаю твою фамилию, - улыбнулся он.
- Твое счастье, кивнул я. - Зачем пришел?
- Я не говорил им напасть на того придурка, - произнес он, и я почувствовал, что не врет. - Они сделали это сами.
- Адриано, надеюсь, ты понимаешь, что теперь это не играет никакой роли? - выдавил я ядовитую усмешку.
Он молчал. Я продолжил.
- Ты не понимаешь простой вещи, Адриано. Тебе конец. В любом случае, при любом раскладе.
Допустим, дело замнется, спустится на тормозах. И завтра я не приду в эту школу. Никогда не приду. Но послезавтра, послепослезавтра, или еще на следующий день, когда ты подойдешь к раздаче без очереди, ты все равно получишь в морду?
Лицо собеседника перекосило.
- Да, с подачи твоего отца здесь могут начаться репрессии, - продолжил я. - Допустим даже, что все, кто участвовал в сегодняшней драке, окажутся за воротами. Но репрессии страшны только тогда, когда их боятся. Когда же появляются герои, идущие на «смерть» с расстегнутой рубахой, плевавшие на последствия, любые репрессии обречены. Они превращаются в конвейер ненависти, и чем жестче прессинг, тем больше ненависти породят. И уважения, симпатии к героям.
А значит, тем быстрее наступит момент, когда новая волна героев сметет старый миропорядок. Этим людям будет плевать на последствия для себя, плевать на твоего отца и администрацию. Перед их глазами будут те, кто шел с расстегнутой рубахой. Это называется «пассионарии», и их будет тем больше, чем жестче их будут прессовать.