Касл сказал ему.
Уорнер поднимается на ноги, но не поворачивается, и я замечаю, что на нем нет рубашки. Кажется, он даже не против, чтобы я видела шрамы на его спине, слово ВОСПЛАМЕНИ, вытатуированное на его теле. Волосы его взлохмачены, они беспорядочно падают на лицо, брюки застегнуты только на молнию, но не на пуговицы, и я никогда прежде не видела его таким растрепанным.
Вытянув руки, Уорнер упирается ладонями в каменную стену; корпус наклонен вперед, голова опущена, словно он молится. Все его тело напряжено, натянуто, как тетива, под кожей играют мышцы. Одежда свалена в кучу на полу, матрас валяется посреди комнаты, стул, на котором он только что сидел, повернут к стене, в пустоту, и до меня доходит, что Уорнер начал сходить с ума.
- Можешь в это поверить? - спрашивает он, по-прежнему не глядя в мою сторону. – Ты можешь поверить, будто он всерьез думает, что я проснусь однажды утром и стану другим? Буду петь веселые песни и раздавать деньги беднякам, и умолять мир простить меня за то, что я сделал? Ты думаешь, такое возможно? Думаешь, я могу измениться?
Он, наконец, поворачивается ко мне лицом, и его глаза, как два изумруда, сверкающие в лучах заходящего солнца, смеются, а губы подрагивают, сдерживая улыбку.
- Думаешь, я могу стать другим?
Он делает несколько шагов в мою сторону, и я не знаю, почему у меня перехватывает дыхание. Почему я не чувствую свой рот.
- Это всего лишь вопрос, - и вот он уже стоит прямо передо мной, и я не понимаю, как он здесь оказался. Он по-прежнему смотрит на меня, его глаза – сосредоточенные и расстроенные, сверкающие, искрящиеся чем-то, что я никак не могу определить.
Мое сердце никак не успокоится, оно отказывается биться, биться, биться ровнее.
- Скажи мне, Джульетта. Мне очень хочется узнать, что ты на самом деле думаешь обо мне.
- Почему? - слабый шепот в попытке выиграть немного времени.
Губы Уорнера дергаются и растягиваются в улыбке, а затем приоткрываются, совсем немного, ровно настолько, чтобы скопировать странный, любопытный взгляд, застывший в его глазах. Он не отвечает, не говорит ни слова. Лишь придвигается ближе, изучая меня, и я застываю на меня, мой рот наполнен секундами, в течение которых он молчит, и я сражаюсь с каждым атомом в своем теле, с каждой глупой клеткой в организме за то, что меня так тянет к нему.
О.
Боже.
Меня ужасно тянет к нему.
Во мне с дикой силой нарастает раскаяние, оно оседает на моих костях, разрывая меня пополам. Канат, обвитый вокруг моей шеи, гусеница, ползущая по моему животу. Этот вечер, и полночь, и сумерки, полные нерешительности. Слишком много секретов, которых я больше не держу.
Я не понимаю, почему я хочу этого.
Я – ужасный человек.
Мне кажется, будто он видит, о чем я думаю, будто может чувствовать перемены, происходящие в моей голове, потому что неожиданно он становится другим. Его возбуждение утихает, взгляд становятся более глубоким, беспокойным, нежным; губы, по-прежнему слегка приоткрытые, смягчаются. И воздух в комнате густеет, становится ватным, я чувствую, как кровь приливает к голове, уничтожаю любую разумную мысль.
Кто-нибудь, напомните мне о том, как надо дышать.
- Почему ты не отвечаешь на мой вопрос? - он так пристально вглядывается в мои глаза, что удивительно, как я еще не рухнула от такого напора, и лишь теперь, в этот самый момент я осознаю, что он весь – напор и напряжение. Ничто в нем не поддается управлению, никакую черту не выделить с легкостью. Он накрывает с головой. Все в нем накрывает с головой. Его эмоции, его действия, его гнев, его агрессия.
Его любовь.
Опасный, будоражащий, необузданный. Наполненный энергией, настолько неординарной, что она осязаема даже тогда, когда он спокоен.
Но во мне поселилась странная, пугающая вера в то, кем Уорнер является на самом деле, и в то, кем он имеет возможность стать. Я хочу отыскать того девятнадцатилетнего парня, который накормил бы бездомную собаку. Я хочу поверить в парня, у которого было с ужасное детство и жестокий отец. Я хочу понять его. Разгадать его.
Мне хочется верить, что он является чем-то большим, чем та оболочка, в которую его насильно заключили.
- Я думаю, что ты можешь измениться, - слышу я свой голос. - Я думаю, что каждый может измениться.
И на его лице появляется улыбка.
Неспешная, радостная. Улыбка, которая переходит в смех, озаряет черты лица и заставляет его вздохнуть. Уорнер закрывает глаза. Он взволнован и удивлен.
- Это так мило, - говорит он. - Так невыносимо мило. Потому что ты действительно в это веришь.
- Конечно же, я верю.
Наконец, он открывает глаза и шепчет: - Но ты ошибаешься.
- Что?
- Я бессердечен, - говорит он мне, и его слова холодные, бездонные, проникающие внутрь. - Я - бессердечный ублюдок, жестокое, злобное создание. Меня не волнуют чувства других людей. Меня не волнуют их страхи и их будущее. Меня не волнует, чего они хотят, не волнует, есть ли у них семья, и мне не жаль, - говорит он. – Я никогда не сожалел о том, что я сделал.
Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя.
- Но ты извинился передо мной, - возражаю я. – Буквально вчера ты извинялся передо мной...
- Ты другая, - перебивает он. - Ты не в счет.
- Я не другая, - говорю я. - Я всего лишь человек, как и все остальные. И ты уже показал, что способен на сожаление. На сочувствие. Я знаю, что ты можешь быть добрым...
- Я вовсе не такой, - его голос неожиданно становится жестким, резким. - И я не собираюсь меняться. Я не могу стереть девятнадцать лет своей жалкой жизни, не могу забыть все то, что я натворил. Я не могу однажды утром проснуться и решить, что нужно жить чьими-то надеждами и мечтами. Чьими-то планами на светлое будущее.
- И я не стану тебе лгать, - продолжает он. - Меня никогда не волновали другие люди, я ничем не жертвую и не иду на компромиссы. Я не хороший, не справедливый, не порядочный, и никогда таким не буду. Я не могу таким быть. Пытаться быть таким – стыдно.
- Как ты можешь так думать? - мне хочется встряхнуть его. - Как ты можешь стыдиться стать лучше?