а Уорнер выглядит так, будто я снова выстрелила в него, будто голыми руками впечатала пулю в его сердце, и он поднимается на ноги, но едва может удержаться. Он весь дрожит и смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но всякий раз, пытаясь заговорить, терпит неудачу.
- Мне ж-жаль... – заикаюсь я, - мне так жаль... я не хотела, чтобы так случилось... я не думала...
Но он не слушает.
Он трясет головой снова и снова, и снова, смотрит на свои руки, как будто ждет той части, где ему скажут, что все это не по настоящему, и шепчет: - Что со мной происходит? Я сплю?
И мне так плохо, мне так стыдно, потому что я хочу его, я хочу его и Адама я тоже хочу, я хочу слишком многого, и никогда еще я не чувствовала себя таким чудовищем, как сегодня.
На его лице отражается отчетливая боль, и она просто убивает меня.
Я чувствую ее. Я чувствую, как она убивает меня.
Я отчаянно пытаюсь отвести взгляд, забыть, стереть то, что сейчас произошло, но в голову лезет только одна мысль – жизнь похожа на сломанные качели, на не рожденного ребенка, на горсть обглоданных косточек. Все зависит от возможностей и потенциала, верных и неверных шагов, что мы делаем в сторону будущего, которое нам даже не гарантировано, и вот я, я чертовски ошибаюсь. Все мои шаги – неверные, всегда неверные. Я просто олицетворение ошибки.
Потому что это никогда не должно было случиться.
Это было ошибкой.
- Ты выбираешь его? - спрашивает Уорнер, едва дыша, и по-прежнему выглядит так, словно вот-вот упадет. - Это только что случилось? Ты выбираешь Кента вместо меня? Потому что я, кажется, не понимаю, что сейчас произошло, и мне нужно, чтобы ты что-нибудь сказала, мне нужно, чтобы ты объяснила, какого черта со мной происходит...
- Нет, - задыхаюсь я. - Нет, я никого не выбираю... я не... я н-не...
Но так оно и есть. И я даже не представляю, как такое получилось.
- Почему? - настаивает Уорнер. - Потому что он для тебя – более безопасный выбор? Потому что ты думаешь, что чем-то обязана ему? Ты совершаешь ошибку, - он повышает голос. - Ты испугалась. Ты не хочешь выбрать сложный вариант и бежишь от меня.
- Может быть, я просто н-не хочу быть с тобой.
- Я знаю, что ты хочешь быть со мной! - взрывается он.
- Ты ошибаешься.
Боже, что я говорю, я даже не знаю, где я нахожу эти слова, откуда они появляются, с какого дерева я сорвала их. Они просто вырастают из моего рта, и иногда я слишком сильно надкусываю наречие или местоимение, порой слова горькие, порой – сладкие, но прямо сейчас у них вкус романтики и сожалений, и лжи, лжи, лжи, огнем выжигающей мое горло.
Уорнер так и не отводит от меня глаз.
- Серьезно? - изо всех сил пытаясь обуздать свой темперамент, он подбирается ко мне все ближе, и я так отчетливо вижу его лицо, так отчетливо вижу его губы, я вижу гнев и боль, и неверие, исказившее его черты, и, кажется, оставаться на ногах – не лучшая идея. Не думаю, что мои ноги смогут и дальше удерживать меня.
- Д-да, - я срываю еще одно слово с дерева в моем лживом рту, на моих лживых, лживых, лживых губах.
- Значит, я ошибаюсь, - очень, очень тихо произносит он. - Я заблуждаюсь в том, что ты хочешь меня. Что ты хочешь быть со мной.
Его пальцы легко пробегают по моим плечам, рукам; скользят вниз вдоль тела, прослеживая каждый дюйм, и я сжимаю губы, чтобы правда не вырвалась наружу. И терплю неудачу, потому что единственная правда, которую я знаю прямо сейчас, состоит в том, что от потери рассудка меня отделяют считанные секунды.
- Скажи мне, милая, - шепчут его губы у моего подбородка. - Я тоже слепой?
Я сейчас точно умру.
- Я не хочу быть твоим клоуном! - он отстраняется от меня. - И не позволю глумиться над моими чувствами к тебе! Я могу уважать твое решение выстрелить в меня, Джульетта, но делать это... делать... поступать так, как ты только что поступила... – с трудом выговаривает Уорнер.
Он проводит рукой по лицу, запускает пальцы в волосы и выглядит так, будто сейчас закричит, что-нибудь сломает, будто вот-вот всерьез, по-настоящему сойдет с ума. И, наконец, грубым голосом шепчет:
- Так ведут себя только трусы, - говорит он. – Я был о тебе лучшего мнения.
- Я не трусиха...
- Тогда будь честна с собой! Будь честна со мной! Скажи мне правду!
Моя голова катается по полу, вертится, как деревянный волчок, кружится снова и снова, и снова, и я не могу ее остановить. Я не могу заставить мир остановиться, смущение выливается в вину, резко трансформируется в гнев, и вот он уже кипит, бурлит, поднимается на поверхность. Я смотрю на Уорнера и сжимаю дрожащие руки в кулаки.
- Правда, - говорю я ему, - заключается в том, что я никогда не знаю, что о тебе думать! Твои поступки, поведение… ты не поддаешься логике! Сначала ты ведешь себя жестоко, затем проявляешь ко мне доброту и говоришь, что любишь меня, и вдруг причиняешь боль тем, кто мне небезразличен!
- И ты лжец! - выкрикиваю я, пятясь от него подальше. - Ты говоришь, что тебя не волнует то, что ты творишь... что тебе плевать на других людей, но я в это не верю. Я думаю, ты прячешься. Думаю, что за этой жестокостью прячется настоящий Уорнер, и что ты достоин лучшей жизни, чем, та, которую ты для себя выбрал. Я думаю, что ты можешь измениться, ты мог бы стать другим. И мне так жаль тебя!
Эти слова, эти глупые, глупые слова никак не перестанут вылетать из моего рта.
- Мне жаль, что у тебя было ужасное детство. Мне жаль, что твой отец – такое никчемное ничтожество, и мне жаль, что никто и никогда не давал тебе шанса. Мне жаль, что ты принял такие ужасные решения. Мне жаль, что из-за этого ты чувствуешь себя, как в ловушке, что ты считаешь себя чудовищем, которому не дано измениться. Но больше всего, - добавляю я, - больше всего мне жаль, что в тебе нет ни капли жалости к самому себе!
Уорнер вздрагивает так, будто я ударила его по лицу.
Опустившаяся между нами тишина убила тысячу невинных секунд, и, когда он, наконец, заговаривает, в голосе его, едва различимом, плещется неверие.
- Ты меня жалеешь.
У меня перехватывает дыхание, моя решимость ослабевает.
- Ты думаешь, что я какой-то загубленный проект, который можно восстановить.
- Нет... я не...
- Да ты понятия не имеешь, что я натворил! – яростно бросает он, подходя ближе. - Ты понятия не имеешь, чего я нагляделся, в чем мне приходилось участвовать. Ты понятия не имеешь, на что я способен, сколько жалости я заслуживаю. Я знаю свое сердце, - выкрикивает он. - Я знаю, кто я такой. Не смей меня жалеть!