Поскольку должного опыта в проведении подобного рода операций у нас в то время еще не было (за послевоенный период обмен разведчиков осуществлялся впервые), а также с учетом определенной напряженности в отношениях между нашими двумя странами, нами, во избежание каких-либо непредвиденных эксцессов, был предусмотрен ряд защитных мер. В частности:
— для контроля за обстановкой в районе, непосредственно примыкающем к месту проведения операции, был предусмотрен выход в Западный Берлин двух оперативных работников с сигнальной аппаратурой;
— на вилле в Карлсхорсте, где временно содержался Пауэрс, была организована круглосуточная вооруженная охрана;
— жену и дочь Абеля к месту проведения операции было решено не брать, а поэтому и не сообщать им заранее о ее дате и времени;
— машина с Пауэрсом на пути к месту обмена и с Абелем в направлении в Карлсхорст обеспечивалась двойным прикрытием — оперативными машинами спереди и сзади.
Накануне операции все ее участники были еще раз проинструктированы в соответствии с задачей каждого из них.
Возможно, у читателя некоторые из этих мер предосторожности вызовут улыбку. Но в то время поступить иначе мы не могли. Ведь это был первый и пока единственный случай за всю историю советско-американских отношений, когда в официальный контакт вступали не дипломаты, а, по сути дела, спецслужбы этих стран.
Возвращаясь вечером домой, когда, наконец, была завершена вся подготовительная работа к предстоящему на следующий день событию, к которому мы шли на протяжении долгих четырех с лишним лет, у меня, не знаю даже почему, вдруг возникла потребность увидеть Пауэрса, человека, судьба которого по воле случая пересеклась с судьбой Абеля. До этого я с ним никогда не встречался, хотя заочно знал его с момента появления пилотируемого им самолета в нашем небе. Дело в том, что в тот праздничный день 1 мая 1960 года я был заместителем ответственного дежурного по Комитету государственной безопасности, в связи с чем одним из первых был проинформирован о сбитом в районе Свердловска американском самолете-разведчике.
В тот же день спустя несколько часов Пауэрс был доставлен в Москву и помещен во внутреннюю тюрьму КГБ. Мы, дежурившие в тот день по Комитету, буквально сбились с ног, так как телефонные звонки не умолкали до позднего вечера. Особенно много их было из Министерства обороны, Генерального штаба и ГРУ. Будучи проинформированными по своим каналам о том, что Пауэрс в Москве, руководство этих ведомств активно зондировало возможность встречи с ним своих представителей/ Все эти просьбы, в ряде случаев граничившие с прямыми требованиями, нами неизменно отклонялись под предлогом физического и психического состояния Пауэрса.
Мог ли я тогда предположить, что спустя несколько лет мне представится случай встретиться с Пауэрсом, да еще при таких не предсказуемых в то время обстоятельствах. Но, видимо, судьбе было угодно свести нас вместе и в первый, и в последний день пребывания Пауэрса у нас.
Внешне Пауэрс выглядел отменно свежим, бодрым, ухоженным. Мой визит встретил без эмоций. Правда, наше общение из-за отсутствия общего языка было затруднено. Английским я почти не владел, знал только отдельные, наиболее часто употребляемые выражения. Запас русских слов у Пауэрса был немногим больше. В результате пробел в языке пришлось восполнять жестами. Все же нам, хотя и с трудом, удалось понять друг друга. У меня сложилось впечатление, что Пауэрс был искренним, когда выражал сожаление по поводу своего участия в задуманной Пентагоном провокации. Вообще нужно сказать, что он произвел впечатление открытого, честного человека, которому хотелось верить. Больше всего он был обеспокоен тем, что его уволят из ВВС и он больше не сможет летать. А без неба, без полетов он свою жизнь просто не мыслил. По поводу содержания в тюрьме каких-либо жалоб не выражал. Наоборот, он подчеркивал корректное, внимательное к себе отношение со стороны тюремной администрации. Рассказал о прочитанной им в тюрьме литературе и о том, что за эти два года он на многое стал смотреть другими глазами. Наш разговор проходил за игрой в шахматы. Вопроса предстоящего обмена мы практически не касались. Почему так получилось, не знаю сам. Но, наверное, это и лучше. Будь иначе, разговор принял бы другой оборот.
Утро 10 февраля, по сравнению с предыдущими пасмурными днями, выдалось на редкость светлым и солнечным. Свежесть и чистота воздуха напоминали о приближении весны. Не знаю, как у других участников предстоящей операции, но у меня на душе было двоякое чувство: с одной стороны, я испытывал необычную легкость, подъем, удовлетворенность от сознания того, что в эти последние дни вроде бы сделано все, что можно и нужно было сделать. С другой — напряженное ожидание того значительного и радостного, что должно произойти в ближайшие часы.