Юзя — бабушкин старший брат, недосягаемый идеал. Иосиф Исаакович Сидикман-Кримнус. После того как умер отец, Юзя был за старшего. Это он первым поступил в гимназию, где преподавали немецкий, французский, латынь и греческий. Денег на образование у семьи не было, но Юзе, блестяще выдержавшему вступительный экзамен, дали стипендию. Он мечтал стать историком, по окончании гимназии поступил на истфак — и тоже закончил с отличием. Какое-то время работал корреспондентом в городской газете. Потом женился и переехал в Пырлицу — к семье жены. Работал там учителем истории, но продолжал мечтать об академической карьере, готовился к поступлению в аспирантуру. Бабушка шла по его стопам и так же, как он, получила стипендию на обучение в частной гимназии. Училась по его учебникам — и придавала больше значения его помаркам и заметкам на полях, чем самому тексту.
Почему одни попали в эвакуацию, а другие — в концлагеря Транснистрии? Видимо, это был вопрос двух-трех недель. Так мой дедушка ушел добровольцем в Красную армию 6 июля 1941 года, а 21 июля советские войска покинули Бессарабию, и всех, кто на тот момент оставался в еврейских местечках, угнали в нацистские лагеря. Та же история и с бабушкиной семьей. В конце июня их дом разбомбили во время одного из воздушных налетов. Они — бабушка Неля, прабабушка Соня и прапрабабушка Марьям — бежали на юг, в сторону Пырлицы, где жили Юзя с женой Кларой. До Пырлицы они так и не добрались, но вместе с другими беженцами из Бельц нашли убежище в деревне Валя-луй-Влад. Увы, убежище оказалось недолговечным: 7 июля эту деревню подожгли румынские войска. На дороге, ведущей к соседней Думбрэвице, солдаты устроили забаву — отстрел бегущих погорельцев. Было убито около пятидесяти человек. Стреляли, впрочем, не очень метко, так как были пьяны. Будь эти солдаты чуть потрезвей, история моей семьи могла бы сложиться совсем иначе. И опять — вопрос считаных дней: 9 июля румынская армия уже заняла Бельцы. Неля, Соня и Марьям успели в последний момент, буквально попали на последний эвакуационный поезд. Им удалось захватить с собой два чемодана, причем один из них тут же украли на перроне.
Пропажа чемодана — одна из немногочисленных баек, которые у нас в семье принято рассказывать со смехом. Прабабушка Соня, смеясь, рассказывала ее своему брату Менахему, а моя мама — мне. Дело в том, что бабушка Неля доверила чемодан незнакомому человеку с «добрым лицом». Попросила покараулить, а сама побежала купить газету, чтобы узнать последние новости. Вернулась — ни человека, ни чемодана. «Но ведь у него было такое доброе лицо». «В этом она вся, наша Неля, — смеялась прабабушка Соня. — Блестящий врач, голова, все всегда на лету хватала. Но, Господи, какая наивность!» «Это не наивность, а вера в человечество, — тоже шутя, заступался дядя Менахем. — Может, потому и врач блестящий, что такая вера!» Обрывок разговора из детства моей мамы, чудом уцелевшая прямая речь. Вот, что осталось, сохранилось вопреки всему. Отдельные реплики, рассказы, моментально впечатывающиеся в память. Например, о том, как однажды в Коврове дедушка пришел домой из своего сталелитейного цеха и сел за стол в рабочей одежде, да еще с немытыми руками. Прабабушка Соня, увидев это, положила зятю в тарелку половую тряпку. Правила гигиены, мытье рук были для них с бабушкой превыше всего. И урок был усвоен — настолько, что эту историю помню даже я, никогда не видевший ни одного фотоснимка прабабушки. Обрывочные эпизоды и реплики — вот настоящие семейные реликвии. Других у нас нет. Это только в классических семейных сагах вроде «Форсайтов» или «Будденброков» бывает много реликвий, семейных традиций и записей в фамильных книгах; и чем больше реликвий в начале, тем больше скелетов извлекается из шкафа ближе к развязке. В нашей семье все наоборот: нет реликвий, нет и ритуального извлечения скелетов из шкафа, есть только фигура умолчания, прочерк-мост от первой важной даты до последней. И если кто-то сам прыгнул с этого моста, религия фактически запрещает нам говорить об этом, ведь самоубийц не хоронят на еврейском кладбище. О том, как умерла прабабушка Соня, Софья Харитоновна, Сура Хаскелевна Шмуклер, я узнал из случайно оброненной фразы. Мне не положено было этого знать. И я никогда не решился бы спросить об этом у мамы. Говорить можно только о том, о чем можно: война, эвакуация…