Я нашел фотографию Юзи в архивах Яд ва-Шем. Внешность итальянского киноактера. Он мог бы играть в каком-нибудь из ранних фильмов Антониони. Когда он погиб, ему было тридцать лет. Но на этом снимке он выглядит гораздо старше. Обреченный взгляд человека, знающего, что скоро умрет. Судя по всему, это фото из военкомата, хотя одет он в штатское. Может быть, сразу после призыва. Бабушкин старший брат, которого она так любила; чья гибель кровоточила в ней до последнего дня.
И тут же вспомнилось, как в моем детстве бабушка твердила: «Самая красивая черта, которая может быть у мужчины, это высокий покатый лоб». Я позвонил маме:
— Я тут продолжаю рыться в архивах. Откопал много интересного. Как ты думаешь, у кого был высокий покатый лоб?
— А-а, — сразу догадалась мама, — у Юзи, у кого же еще?
Снова пытаюсь расспросить маму о том, что она помнит и чего не помнит из своего детства, но она запирается:
— Зачем тебе вдруг понадобились все эти подробности?
— Ну, Соня спрашивает, — лукавлю я. — Хочет, чтобы я рассказал ей историю семьи.
— А нечего рассказывать.
— Нет, есть чего, много чего есть, просто я ничего не знаю.
От этой моей реплики маму передергивает. Она не хочет, чтобы было «много чего». Хочет без истории. Никого нет, а пока были, не общались. Все связи оборваны. О чем тут говорить?
Подхожу с другой стороны: я помню Петю, моего троюродного брата, сына Аллы и внука Юзи. Однажды мы ездили к ним в Ленинград. Это воспоминание — из тех, которые мама любит. Об этом можно. Петя на три года старше меня, ему тринадцать, мне десять, мы проводим вечер у него в комнате, пока взрослые общаются на кухне. Петя меня старательно развлекает (почти как тот парень в больнице в Воронеже, только это — Петя, он свой), и я весь вечер катаюсь по полу от смеха. «Висит груша — нельзя скушать. Тетя Груша повесилась». Из окон напротив доносится фальцетный вой Варшавского из группы «Черный кофе». Петя комментирует взрослым голосом: «Чтобы стать популярным певцом, надо петь либо очень красиво, либо очень противно, как этот». Мы открываем окна и поем тоненькими голосами оперное «Маресьев по лесу ползет, орешки-семечки грызет». Стараемся петь как можно громче, чтобы слышал весь двор, и хохочем, когда из соседних окон раздается ругань. Мне очень нравится Петя. Петиного отца зовут Саша Степанов, он ездит на мотоцикле. Алла Степанова, в девичестве Сидикман, — дочь Юзи и Клары. Алла никогда не видела своего отца. А моя мама никогда не видела Клару. Но к Алле отношение теплое, кажется, не только у меня, маме она тоже нравится. И мне приятно, что у мамы неожиданно обнаружились родственники.
Еще помню Додика, про которого говорили, что он «дикий». Он приезжал из Молдавии, останавливался у нас. Чистил на кухне картошку, бросая кожуру в мусорное ведро, которое поставил для удобства на кухонный стол. Додик — сын Гриши, младшего брата дедушки Исаака Львовича. Мама никогда не видела Гришу, но дед с братом всегда перезванивались, переписывались. В семье деда было четверо детей: Маня, Исаак, Гриша и четвертый младший брат, чьего имени мама не помнит, а может и не знала. Тот четвертый погиб в концлагере вместе со своей матерью, моей прабабушкой. Прадед Леви тоже попал в концлагерь и чудом выжил. Заболел тифом, его выбросили с трупами. Румынская женщина шла мимо, увидела, что шевелится. Спасла, спрятала, выходила. Вот, что я знаю с детства. «У них была большая семья, и почти все они попали в концлагерь. Все кроме дедушки, его сестры Мани и брата Гриши». Никаких подробностей мама не знает, и больше спросить мне не у кого. Стало быть, эту историю не восстановить? Как и многие другие истории, отделенные от меня всего одним-двумя поколениями, то есть совсем недавние, близкие, рукой подать… Но уже исчезнувшие навсегда.
О чем невозможно говорить, о том следует молчать. Но вовсе без извлечения скелетов не обойтись, особенно когда мои архивные изыскания наталкивают на неожиданные догадки. Например, теперь я знаю, что жену бабушкиного дяди Менахема Шмуклера звали Хана Моргенштейн и что они поженились в 1939‑м. Уж не из тех ли она Моргенштейнов, наших родственников, живущих в Израиле? Но те — со стороны дедушки. А Менахем — бабушкин дядя. Какая тут связь? И мама, заинтригованная моей находкой, начинает вспоминать: после войны дедушка потратил много сил на то, чтобы выдать замуж свою овдовевшую старшую сестру Маню. Манины муж и сын погибли, она осталась одна. Потом появился Лузик Моргенштейн, он был согласен взять в жены вдову, но требовал большого приданого. Прадед Леви отказался: фашисты отобрали у него все, что он нажил, да и сам он чудом уцелел в Транснистрии. Откуда у него приданое? К тому же теперь ему приходится содержать своего сына Исаака, пока тот учится в институте. Исаак возразил: не надо его содержать, он сам в состоянии прокормить себя и свою жену. Днем — институт, а по ночам он может разгружать вагоны. Ему не привыкать, он прошел через трудармию. Если отец даст приданое Мане, Исаак обещает никогда больше не брать у него денег. Кажется, для отца это не самая плохая сделка. Согласен ли он? И Леви согласился. Маня вышла замуж за Лузика, а мой дедушка отправился разгружать вагоны. Так вот, откуда же он взялся, этот жених, Лузик Моргенштейн? Уж не родственник ли он Ханы, жены бабушкиного дяди Менахема? Не потому ли приезжал Менахем в Ковров? Договариваться с дедом о приданом? Дядя Менахем из маминых детских воспоминаний, человек на фотографии, похожий на Мандельштама, и тот, кто устроил брачную сделку, — одно лицо? Как распутать все узелки, да и зачем? Зачем мне все эти сплетни? Затем, что только они и составляют истинную историю, а у нас их наперечет. Одна сплетня стоит сотни архивных данных. И, распутывая все это, я впервые ощущаю себя частью большого рода. «В темнице мира я не одинок».