Что ж, сплетничать так сплетничать… Жену дяди Гриши звали Лизой, она была сирота. Когда Гриша умер, золовка предложила Лизе держать сбережения покойного у нее: дескать, так будет надежней. Маня жила в городе, а Лиза в деревне. Или наоборот. Так или иначе, семейная легенда гласит, что Лиза препоручила сбережения Мане и больше их никогда не видела. «Оно и неудивительно, — говорила бабушка Неля, — ведь это та же Маня, которая клянчила деньги у своего младшего брата, когда он только-только освободился из лагерей и ради нее разгружал по ночам вагоны. Та же Маня, которая мыла посуду в воскресном платье…» Чему тут можно верить? В сущности, это не так уж важно. Ведь в тех семейных легендах их портреты запечатлены, как в эфиопской иконописи, где праведники изображались анфас, а грешники в профиль, но лицо рисовалось всегда одно и то же.
Я нашел «дикого Додика» и его мать Елизавету Давидовну («сироту Лизу») на еврейском кладбище в молдавском городке Чадыр-Лунга. Додик, Давид Гершович Витис. На фото — человек с пышными усами и стрижкой конца семидесятых (сзади волосы до воротника, спереди — косая челка). Кем может быть человек с такой внешностью? Додик был, как выяснилось, директором мясокомбината. Он был добрый, этот мясник, привозил маме с папой в Москву карбонаты и прочие вкусности… Папин ровесник, 1950 года рождения, он умер в 1996-м. Его мать Лиза, 1926 года рождения, пережила его всего на год. «Наверно, от горя умерла, — предполагает мама, — ведь после смерти дяди Гриши у нее никого кроме Додика не было». Мать и сын похоронены рядом. Лизиного портрета на надгробии нет, ни в профиль, ни анфас.
Глава 3. Бричева — Приднестровье
Чего хотелось бы избежать: беллетризации, перекройки семейной истории и ее участников в угоду художественному замыслу. Соблазн велик, особенно в наше время, когда сочинителю полагается только и думать о том, как бы не залезть на чужую (читай: запрещенную) территорию. Шаг влево, шаг вправо — культурная апроприация. При таком строгом режиме исторический фикшен выглядит беспроигрышным вариантом. Тут хозяин — барин, особенно если речь идет об истории твоей собственной семьи. Апроприируй, сколько хочешь. Мертвые не только не имут сраму, но и обвинительный акт не составят. Их уже несуществующую правду можно запросто подчинить любому вымыслу, превращая черно-белую хронику в красочный фильм-эпопею, где полно спецэффектов, и воскрешенный предок оказывается загримированным Леонардо Ди Каприо. Вот от чего держаться подальше.
Но и о фактической точности говорить не приходится, потому что никаких фактов, свидетельств, очевидцев больше нет — или почти нет. Это вам не фамильная книга Будденброков и не семейный алтарь с бесчисленными фотографиями дорогих покойников, который сооружают в Мексике на День мертвых. Восстанавливать историю нашей семьи — все равно что пытаться с максимальной точностью воспроизвести звучание речи Гомера. Творение из ничего. Но Гугл уверяет меня, что австрийские историки Георг Данек и Штефан Гагель еще несколько десятилетий назад произвели подобную реконструкцию — воскресили «орфоэпию и ритмику древнего текста». Результаты их усилий можно услышать на Ютубе, и я охотно верю странному завыванию, предпочитая игнорировать обязательное предуведомление, что «эта запись не может быть точной реконструкцией того, как „Илиаду“ читали в VIII веке до нашей эры, поскольку изначально поэма передавалась из уст в уста и не записывалась…». Все-таки звучит. Значит, все возможно.