На следующий день после того, как арсенал утонул в Риуте, молодой офицер в красном мундире с аксельбантом и кепи со штампованной монограммой короля Фердинанда въехал в Бричеву на белом коне. Его встречали хлебом-солью-приветственными речами, да и он был сама приветливость. Но через три недели его перевели в другой округ, а на его месте появился озлобленный старик. Этот не хотел встречаться ни со старостой Лейбеле Тендлером, ни с кем-либо еще из подвластного ему местечка. Первое время он только посылал гонцов с новыми указами, коим было несть числа. Когда же он явился собственной персоной, на толпу, выбежавшую ему навстречу, тотчас направили штыки.
— В отличие от моего предшественника, — начал новый наместник, — я прекрасно знаю, с кем имею дело. Вы — перебежчики, раньше вы пресмыкались перед русскими, а теперь присягаете Его Величеству королю Фердинанду. Будь моя воля, я бы стер весь ваш клоповник с лица земли. Но, не имея таких полномочий, я должен довольствоваться тем, что приучу вас к дисциплине. Сделать это мне будет нетрудно. Кто здесь главный раввин? Пусть выйдет вперед. Если его нет среди вас, приведите его. Я преподам ему наглядный урок.
Несколько секунд толпа стояла не шелохнувшись. Вдруг из нее выступил путевой обходчик Цалель Моше-Хая-Ривас.
— Я главный раввин Бричевы.
— Ложись на землю, — приказал офицер. И, повернувшись к солдатам, скомандовал: — Высечь его. Двадцать ударов плетью.
Отсвистели двадцать ударов. Толпа продолжала стоять. Довольный преподанным уроком офицер сделал знак солдатам, и те отвели штыки. Когда они ушли, все окружили Цалеля. Его подняли, отнесли к знахарю Аврамеле, но тот только руками развел. Через несколько часов Цалель умер.
В 1920‑м Бричева превратилась в местный вариант американского Эллис-Айленда — стала пунктом приема для беженцев из Советской России. Украинские евреи, гонимые Гражданской войной и ожиданием новых погромов, тысячами пересекали румынскую границу. Их встречал бричевский комитет по натурализации, состоявший из активной молодежи — тех же, кто до этого организовал здесь фонд помощи больным и ссудо-сберегательную ассоциацию. Всех приезжих направляли на регистрацию и медосмотр (за неимением в Бричеве настоящего врача осмотр проводил знахарь Аврамеле, лечивший все хвори одним из двух средств — клизмой или пиявками). Были отпечатаны въездные анкеты на идише. За несколько месяцев население Бричевы выросло больше, чем вдвое (анкеты анкетами, но где размещать всех этих беженцев?). Однако вскоре выяснилось, что некоторые из новоприбывших не собираются задерживаться в Бессарабии. Это были халуцим, державшие путь в Палестину, — Румыния была для них лишь перевалочным пунктом. Глядя на них, засобирались и бричевцы: несколько семей отбыли в Эрец-Исраэль, а соседи Витисов Фрида и Лева Цинманы — и вовсе в Перу. Сохранился групповой снимок с их проводов в саду у Арона Голерганта. Здесь снова можно вставить флешфорвард: в будущем Арон Голергант возьмет псевдоним К. А. Бертини и станет известным израильским поэтом, его сын Шлоймэ (Гари Бертини) — знаменитым дирижером и композитором. А запечатленный рядом с Ароном очкарик Лева Цинман погибнет, как хемингуэевский герой, на Гражданской войне в Испании.
Сохранилось также письмо другого соседа, Моше Аронзона, датированное мартом 1935 года. Письмо от отца к сыну, из Бричевы в Палестину:
Вижу, ты больше не знаешь своего отца, сын мой Фойке. Когда я писал тебе, что еще могу с помощью своих десяти пальцев заработать на хлеб себе и твоей матери, я отдавал себе отчет в том, что пишу. За свои слова я несу ответственность. Ведь я, Господи упаси, не юнец и не дурак. Я знаю, чем может обернуться решение остаться в Бричеве, в просторном доме из шести комнат, в тихом, родном селе. И я знаю, что означает уехать в Эрец-Исраэль, жить там в тесной и темной комнатушке и пахать, как ты пишешь, «в полном смысле этого слова». Я знаю, что это рискованный шаг, но я готов сделать этот шаг по ряду причин. И еще. Политическая ситуация здесь выглядит все мрачнее и мрачнее. Хорошо бы понимать, дорогой Фойке, что к тому моменту, когда станет ясно, что уехать отсюда необходимо, это может стать для нас уже невозможно. Если ты читаешь газеты, ты поймешь, что я имею в виду. Вот почему я хотел бы как можно скорее уехать в Эрец-Исраэль.