Как выглядит человеческий тип палача? Как Штанг? Или как человек, которого я недавно видел в фитнес-центре? Эдакий богатырь с офицерским удостоверением, которое он тут же предъявляет, хотя его никто не просит, с армейской стрижкой бобриком, в серых спортивных трениках, похожих на младенческие ползунки. Вообще во всей его внешности есть что-то детское, отталкивающе детское. Он — солдат, ражий детина в идеальной физической форме, уберменш, и в то же время — ребенок-переросток. Подтягивается на одной руке, повернув голову и глядя на всех нас с хвастливо-восторженным выражением — мол, глядите, как я могу. Дурашливо улыбается, подходя к другим посетителям спортзала, нависая над ними с просьбой-требованием: можно мой сынишка с этим эспандером поработает, вы, кажется, сейчас не очень пользуетесь? Можно эту секцию еще полчасика не закроют, сынишке нужно закончить тренировку? Этот сынишка — лет двенадцати, с модной челкой и с тем же рыбьим взглядом, что и у отца. Есть и дочка, она помладше и еще больше похожа на отца, чем сын. У всех троих какая-то неправильная форма головы, как будто треугольник с основанием внизу, в области шеи, причем не из‑за массивной нижней челюсти, а из‑за увеличенных, как при свинке, околоушных желез. Этот человек отталкивает меня и приковывает к себе внимание. Этот вид переросшего ребенка с татухой на руке, но в ползунках, и эта глуповато-наглая, но отнюдь не агрессивная улыбка… Солдат, для которого убить человека по команде (ни в коем случае не самовольно) было бы естественно, и его лицо в этот момент не выражало бы никакой агрессии, а было бы, возможно, так же туповато-добродушно. А ля гер ком а ля гер. Хотя с какой стати я определил его в палачи? Вряд ли угадал, скорее всего — мимо. Что я понимаю про палачей? Да и надо ли понимать?
В 1944‑м, когда советские войска освободили Бессарабию и Приднестровье, Поля ненадолго вернулась в родной городок, точнее — на оставшееся от него пепелище. Большая часть домов была разрушена, а в тех нескольких, что уцелели, жили теперь молдавские семьи. В 1947‑м тетя Поля уехала в Палестину.
«Да-да-да, — говорит мама, — теперь припоминаю, у твоего дедушки Исаака и правда была двоюродная сестра Поля, и… кажется, да, уехала в Израиль после войны… Господи, как тебе удалось все откопать, невероятно…»
Я хочу сказать ей, что для меня эти раскопки, кроме прочего, еще и способ общения с ней, с мамой. Настоящего общения, которого у нас с ней не было уже много лет — с тех пор, как она перешла на английский. Но я не говорю ей этого, а только продолжаю докладывать о результатах своих изысканий. Недавно мне впервые пришло в голову то, что следовало понять много лет назад: у моей мамы, как и у всех, есть свой «багаж», определяющий как ее отношения с миром вообще, так и наши с ней не всегда простые взаимоотношения. Только сейчас, восстанавливая по крупицам историю семьи, пытаясь дотянуться дальше, чем позволяет моя и ее память, я, наконец, начинаю понимать, откуда что берется.
Эта Бричева существует и по сей день. Господом забытая деревня, где нет ни канализации, ни водопровода, где до сих пор используются старые колодцы, которыми пользовались сто лет назад Витисы и их соседи, где главная достопримечательность — старое еврейское кладбище. Нынешние жители — молдаване и украинцы, всего 305 человек, евреев не осталось (когда там жил дедушка, численность населения оценивалась в две с половиной тысячи, из которых евреи составляли 96 процентов). Но мельница Леви Витиса все еще жива.
Глава 4. Мекнес — Валенсия — Рио — Буэнос-Айрес — Алеппо
Кем они были? О чем говорят имена? О ремеслах: Шмуклер — шляпник, Колкер — тот, кто работает с известью. О праведности: Сидикман — цадик, Кац — нотарикон от «коэн-цедек». А Витисы? Бабушке сказали, что Витисы — тоже коэны («Ты выходишь замуж за коэна!»), но что означает фамилия?
Так бывает: после нескольких месяцев копания в архивах, после всех заходов то с того, то с этого боку, когда кажется, что выжал уже все, что можно и нельзя, наобум заглядываешь в другую базу данных — ту, в которой уж точно не должно быть ничего, связанного с предметом твоего исследования… И вдруг в течение трех минут разгадываешь загадку, над которой бился все это время: историю имени. Зовите меня Шерлок. Хотя, будем честными, в моем сыщицком методе никакой дедукции нет и в помине, а есть только чистое везение. Тем и дорого. Итак, вопрос: почему в списке ашкеназских фамилий «Витис» оказывается одной из самых редких? Ответ до обидного прост: потому что фамилия эта — не ашкеназская, а сефардская! Так вот оно в чем дело. Недаром мою маму, не сменившую девичьей фамилии, в Америке часто заочно принимают за латиноамериканку — присылают ей всякую рекламу на испанском, адресуясь к ней как к «сеньоре Витес».