Местные жители постепенно разбирали бараки по доскам. Лишь несколько «предметов быта» не успели еще найти своих хозяев: среди груды досок и металлолома попадались то непарный сапог, то ржавое ведро.
На полу одного из офицерских домиков валялась книга, вернее, то, что когда-то было книгой, — ворох пожелтевших заляпанных страниц печатного текста. «В прошлый раз мы еще находили детские игрушки, — прокомментировал наш проводник Влад, — но, видимо, местные манси их уже оприходовали… Вообще-то здесь было сразу все: и лагерь особого режима с рабочей зоной, и поселения… Мне один манси рассказывал — он тогда здесь работал на лесобирже, — так вот он говорил, что на вышках в основном женщины стояли. Считалось, что они более бдительные, что ли, ну и пьют меньше… Здесь от самой тюрьмы, как видишь, мало что осталось. А вот в Хорпии — там все в целости и сохранности. В общем, сам все увидишь…»
Странные места: кажется, окружающая действительность теряет здесь свою непрерывность и все идет полосами. По ту сторону леса существует освоенный твоим восприятием мир, жизнь, которая при всем своем разнообразии составляет как бы единое целое. Но вот, миновав Ивдель, ты углубляешься в тайгу — населенные пункты редеют, потом и вовсе кончаются. А через некоторое время выныриваешь с другой стороны и попадаешь в изнаночный мир, видишь то, для чего нет слов в твоем словаре.
Вырубка, окруженная лесными массивами (с высоты спутниковой съемки она, должно быть, выглядит как монашеская тонзура). Внутри круга — еще один, огороженный забором с колючей проволокой. В центре расположено длинное белое здание в два этажа. На законопаченных окнах — решетки из ржавой арматуры. Открываешь тяжелую чугунную дверь, за ней другую, решетчатую, и попадаешь в узкий коридор. По правую руку оббитые жестью двери в общие камеры, по левую — карцеры. На низкой притолоке гвоздем нацарапано приветствие: «Тюрьма не хуй, садись не бойся». В одной из общих камер к нарам прикреплена табличка «Mare Tenebrarum» и пояснительная приписка: «латынь». Белые стены щедро украшены тюремной живописью: огромные цветочные узоры, жутковатые мультяшные персонажи. Эта зона действовала до 1987 года.
Первые эшелоны спецпереселенцев прибыли на строительные площадки Ивдельлага в конце 1941‑го, в разгар самой лютой уральской зимы. Размещать новоприбывших было негде, поэтому многие из них зимовали в железнодорожных вагонах. Без дров, без еды, без медицинской помощи. К весне их перевели в сырые, неотапливаемые бараки. Спали в рабочей одежде, прямо на голых нарах. За неимением питьевой воды пили растаявший снег. Болели холерой, тифом, дизентерией, цингой, пеллагрой. Из пятисот человек в дедушкином рабочем батальоне выжили двенадцать. Но эти цифры были лишь каплей в море ГУЛАГа, где убыль рабочей силы всегда компенсировалась поступлением новых этапов.
Они называли себя «трудармейцами», позаимствовав этот термин из предыдущей эпохи, когда воинские подразделения привлекались к работе в колхозах. Революционные «армии труда», сельскохозяйственный фронт, всеобщая трудовая повинность, введенная в СССР декретом от 1920 года. Все это не имело ни малейшего отношения к лагерям, в которых оказались интернированные в годы Второй мировой войны. Никто не понимал этого лучше, чем сами заключенные. Помимо «представителей титульных наций противника», среди «трудармейцев» были и политзеки, и военнопленные, и просто уголовники. Какая к черту армия? Исправительно-трудовые лагеря. Показательно, что ни в одном официальном документе тех лет фраза «трудовая армия» не встречается. Но узники продолжали пользоваться этим эвфемизмом — может быть, чтобы хоть как-то примирить себя с окружающим ужасом, а может быть, из расчета, что после войны (если кому-нибудь повезет дожить) терминология может сыграть свою роль: все-таки трудармеец — не зек. Так или иначе, «рабочие батальоны трудармии» размещались за колючей проволокой лагеря, охраняемого войсками НКВД. Выход из зоны разрешался только в строю, под командой начальника колонны. Тем, кто отказывался от выхода на работу, грозил расстрел. Впрочем, расстрелять могли и за самое незначительное нарушение. Ежеутренняя мантра: «В пути следования выполнять конвойные распоряжения. За невыполнение применяется оружие без предупреждения». На работу и с работы — под конвоем. Строили домны, мартеновские печи, коксовые батареи.