В Америке такой проблемы нет. В нашем пролеске за домом собираю только я, crazy Russian, уже известный на работе и в округе этой своей причудой. «Уж не галлюциногены ли он ищет?» И я сразу, с наскоку предупреждаю возможные вопросы: нет, вы не думайте, я ценю грибы исключительно за их кулинарные качества, а не как способ расширения сознания, я вообще не по этому делу, просто я из России, там собирание грибов — это нормально, как здесь — рыбалка (которую я тоже люблю, но не очень умею), это national sport, есть куда более заядлые, чем я… Выслушав эту тираду, мой визави утверждается во мнении, что я безумец и наверняка вот сейчас «на грибах», полный неадекват. Он вежливо и опасливо соглашается, как соглашаются с бредом ненормального, и отпускает меня подобру-поздорову — беспрепятственно собирать грибы. Есть нечто терапевтически-медитативное в том, чтобы вечером на кухне часами стягивать кожицу с маслят, гриб за грибом. Вот, что примиряет с действительностью. Перед тобой два тазика, в одном — уже очищенные, в другом еще нет; между ними — газета, на которую стряхиваются очистки. Все остальное временно отходит на задний план. И тут же, как во всем, что связано со сменой сезонов, обязательное напоминание о скоротечности: выходишь в лес, где вчера грибов было видимо-невидимо, а сегодня — раз, и нет ничего. Ни лисичек, ни опят, ни млечников, ни белых, ни гигантских дождевиков. Разве что последние ведьмины круги рядовок (по-английски их почему-то называют knights), скоро их тоже не будет. Вот и еще один год прошел.
Помню свой первый самостоятельный поход за грибами: тот же хвойный лес ковровской турбазы, дождливое августовское утро. Бурча под нос странный неологизм «грибзюзькампания», я кладу в лукошко чернушки, свинушки, сыроежки, несколько подберезовиков. Дедушка зашел немного вперед и ждет меня, не поспевающего за ним. Стоит на опушке, сам, как грибная ножка под шляпкой зонта. Смотрит, как я бегу к нему, отклячив попу. Потом — дверь с глухой дерматиновой обивкой, нам открывает бабушка, я протягиваю ей лукошко. «Видишь, какой у нас добытчик!» Другие воспоминания — более смутные, так что уже непонятно, действительно ли они мои или восприняты из родительских рассказов, унаследованы от мамы. Мама в Коврове родилась и выросла. И теперь ее обрывочные воспоминания — мои. Немногочисленные кадры, такие же случайные и яркие, как мои собственные ранние воспоминания; уже неотличимые от них. Как росла в доме по адресу Союзная ул., 9. Как возвращалась вечером из секции по настольному теннису; как в соседнем скверике забулдыги привычно соображали на троих и громко при этом матерились, но, завидев маму, разом умолкали: помнили, что при детях выражаться нельзя. Как на выпускной вечер надела цилиндр, найденный в кладовке актового зала (видимо, часть реквизита для кружка театральной самодеятельности). Есть даже фотография в этом цилиндре. Есть или была? Потерялась при одном из переездов или до сих пор пылится в архивных залежах родительского подвала? У нас в семье никогда не пересматривали фотографии, не составляли фотоальбомов. По крайней мере, с момента переезда в Америку. Все снимки, особенно те, что из прежней жизни, складывались в огромный пакет и отправлялись в пожизненное чуланное заточение. Но прежде, чем его раз и навсегда убрали с глаз долой, тот снимок — шестнадцатилетняя мама в цилиндре — успел запечатлеться в моем мозгу, и, поскольку больше я его никогда не видел, со временем он приобрел отчетливость безвозвратности, наравне с другими кадрами из детства, как если бы моя память удочерила мамино воспоминание и полюбила его, как одно из своих.
До Союзной, 9, была коммуналка, соседей звали Люся и Ваня Тороповы. За всю бабушкину жизнь Тороповы были чуть ли не единственными, с кем она была на «ты». Со всеми остальными, кроме прямых родственников, — только на «вы». А Люся и Ваня — фактически члены семьи. И отношения с ними — семейные, непростые — на всю жизнь. Ближе Люси у бабушки подруги никогда не было. Ваня, столяр-краснодеревщик, в молодости был запойным пьяницей, что накладывало определенный отпечаток на уклад их совместной жизни. Каждую ночь Ваня приходил пьяный и начинал крушить мебель. Бабушка с Люсей кое-как утихомиривали его, насилу укладывали спать. Дедушку старались при этом не будить — дедушке было рано вставать. Но еще раньше дедушки просыпался сам Ваня, и трясущимися руками начинал чинить все, что поломал накануне. «Пока не починит, на работу не уйдет. А опаздывать-то тоже нельзя. Но справлялся, краснодеревщик все-таки». Поначалу бабушка с дедушкой приходили в ужас, но со временем привыкли, научились считаться с Ваниным недугом. По словам бабушки, Тороповы были самыми щедрыми и порядочными людьми из всех, кого она знала. А мебель — ну что мебель? Сам сломал, сам и починил. Тем более что руки у него были золотые, даже когда тряслись. Потом появились дети — сначала у Витисов, затем у Тороповых. Ваня взял себя в трясущиеся золотые руки и бросил пить. Купил мотоцикл: чем водку глушить, лучше с ветерком по городу гонять. Катал, разумеется, и мою маму, о чем она всю жизнь вспоминала с гордостью. Полдетства прошло в седле тороповского мотоцикла. У кого велосипед «Школьник», у кого — «Орленок», «Кама», «Салют». А мамино любимое транспортное средство — мотоцикл «Иж». Не всякий у них во дворе мог таким похвастаться. Память о счастье, высвечиваемая той бедой, что случилась позже: Ваня попал в аварию, ему отрезало ноги, и он, конечно же, снова запил. Но это было потом — после коммуналки и, кажется, уже после выпускного вечера с цилиндром. Витисы жили к тому моменту в отдельной трехкомнатной квартире, и Тороповы — тоже в отдельной. Дети выросли, взрослые постарели, даже Ванины запои — уже без буйства, без крушения мебели. Тихое пьянство пожилого инвалида.