Рассеяние

Да что там олам аба: даже в нынешнем Израиле, как утверждают некоторые мои знакомые, незнание языка — не помеха. Говори как тебе удобней. Хочешь — по-английски, хочешь — по-русски. «Ну, то есть, если ты собираешься тут работать, выучить иврит, конечно, придется, без ульпана никак. Но если ты просто так, погостить, на пару недель или даже на пару месяцев, тогда — вообще не проблема». Нынешний Израиль — это Нью-Москва. Или Нью-Петербург. В Тель-Авиве мы сойдемся снова… Половина моих московских знакомых живет теперь там, а те, кто не там, регулярно наезжают, потому что у всех в Израиле куча друзей и родных. У меня — тоже родные, но я видел их всего один раз, десять лет тому назад. По следам той поездки и той встречи я написал стихи под названием «География»:

В темноте сквозь размытую графику воображенья
различали другую жизнь, новый свет в сто ватт.
Ждал звонка, звали в гости к троюродным Леве и Жене
с уговором, что ненадолго: рано вставать.

Там показывали, как шкатулку, закрытый мир свой.
Слишком сложный обряд, с арамейского перевод,
пыльный быт, замороченный мистикой, миквой, мицвой,
пересчетом затрат. Вот и все, о чем пели, вот,

что запомнилось, брат. По-военному шаг чеканя,
вел экскурсию гид. Открывался издали вид:
та стена, где истлевшей бумаги больше, чем камня;
та земля, где земли не имевший предок-левит

составлял завещание и завещал нам чудо.
А когда его свет перекрыла глазная резь,
ощущал на себе всей кожей взгляд ниоткуда,
из нахлынувшей слепоты отвечал: «я здесь».

Изначальным поводом для поездки был вовсе не поиск родственников, а свадьба дорогих друзей, Ксюши Климовской и Илюши Файнгерша, в самом центре Иерусалима. Мы прилетели большой компанией: Игорь Шорман, Миша и Вика Погуляевские, Дима Кац и мы с Алкой. «Высадка нью-йоркского десанта». Помню посиделки в яффском кафе, шашлыки и израильские салаты, море… Новая, ни на что не похожая часть света. Новая, впрочем, только для меня. Остальные здесь бывали и раньше. Я же, исколесивший Сибирь и Африку, на исторической родине впервые. И все мне в диковинку — эти улицы, дома, трамвай. После бессонной ночи в самолете у меня трещит башка, но сна ни в одном глазу. В арабском районе, куда мы забрели по ошибке, какие-то подростки кричат нам: «Загрита! Загрита!» Что это значит? Значит «закрыто», это они пытаются по-русски сказать, что нам туда нельзя. Тем временем Ксюша сообщает, что сейчас подойдет один ее друг, он знает лучшие арабские фалафельные. «Он вообще все время тусит с арабами, совершенно безбашенный чувак, но очень прикольный». Потом мы попадаем на русско-израильскую молодежную вечеринку, напоминающую эмигрантские дискотеки в Чикаго времен моего детства. Такой же веселый загул, но эти ребята постарше, чем мы были в Чикаго. Они уже успели отслужить в израильской армии и взахлеб травят байки про армейскую службу. Им нравится рассказывать впечатлительным американцам, которые ничего не знают и всему верят. А нам нравится слушать — не потому, что все их истории одинаково интересны, и не потому, что мы безоговорочно верим всему, что нам говорят. А просто потому, что мы здесь, и кругом все — израильтяне, смуглолицые красавцы и красавицы в идеальной физической форме, и странно, что они говорят по-русски. Как странно и то, что вокруг — на улице, в магазине, везде — одни евреи, свои. Хотя что общего у нас с евреями из Марокко или Йемена? Для них мы — с другой планеты, как и они для нас.

Мы идем в йеменский ресторан, там нам подают что-то вполне африканское, как я люблю, что-то вроде фуфу. В автобусе рядом со мной сидит эфиопский парень в кипе и армейской униформе. Тоже еврей, наш. О проблеме расизма в израильском обществе я уже в курсе, но в данный момент предпочитаю не думать об этом. Я полупьян и полон наивно-восторженных мыслей. Ночью мы гуляем по Старому городу. При тускло-театральной подсветке ощутимей вся древность этих стен, их тысячелетняя история, от которой голова идет кругом.